Высокие статистические технологии

Форум сайта семьи Орловых

Текущее время: Сб сен 21, 2019 2:43 pm

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 44 ]  На страницу Пред.  1, 2
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Вт янв 15, 2019 3:34 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 8454
Ошибки Даниила Гранина
Грузы доставлялись в Ленинград круглые сутки, днём и ночью непрерывным потоком. Снабжался Ленинградский фронт и город с людьми, заводами и фабриками.
• Леонид Масловский
18 Оценить статью: 11 2

В данном случае речь идёт не о романе Гранина «Зубр», в котором главным положительным героем стал человек, сбежавший из СССР и всю войну работавший на гитлеровскую Германию, и не о других героях художественных произведений Гранина. Речь идёт о героизме ленинградцев, бойцов Ленинградского и Волховского фронтов, грамотных, самоотверженных действиях руководителей города и страны, мимо великих дел которых прошли авторы в «Блокадной книге».
А правительство СССР и города Ленинграда делало всё возможное для помощи жителям города. 28 декабря 1942 года Ставка Верховного Главнокомандования утвердила третий план проведения операции по прорыву блокады и присвоила ему название «Искра». «Замысел этой операции сводился к тому, чтобы встречными ударами двух фронтов – Ленинградского и Волховского – разгромить вражескую группировку в шлиссербургско-синявинском выступе, прорвать блокаду и восстановить сухопутную связь Ленинграда с центральными районами страны.
Нашим солдатам под Ленинградом приходилось сражаться в трудных условиях: летом огромное количество комаров, не дающих солдатам покоя ни днём, ни ночью, зимой сильные морозы и снежные заносы. Кругом леса и болота, по которым человеку пройти трудно, не говоря уже о движении автомобилей, артиллерийских орудий, танков и другой техники.
После тщательного рассмотрения всех вариантов было принято решение прорывать немецкие укрепления несколько севернее того места, где пытались прорвать блокаду с 19 августа по 10 октября 1942 года при проведении Синявинской операции. «Это направление являлось самым сложным вследствие наличия здесь чрезвычайно мощных вражеских укреплений, но зато и самым коротким. Нам нужно было преодолеть всего 12-километровую полосу между Шлиссельбургом и Липками, или по шесть километров каждому из наших двух фронтов», – писал К. А. Мерецков.
Ленинградский фронт мог нанести встречный удар только в том месте, где ближе всего находились войска Волховского фронта. На более глубокую операцию у Ленинградского фронта не хватало сил, так как всё снабжение фронта и города осуществлялось по Дороге жизни, то есть по льду Ладожского озера. Немцы пытались перерезать дорогу, но у острова Сухо были разбиты.
Из-за положения Ленинградского фронта и сложности перемещения техники в болотистой местности пришлось планировать наступление на самый укреплённый немцами район шлиссельбургско-синявинского выступа. У немцев плотность войск на данном участке вдвое превосходила предусматриваемую их уставами. Но и Ставка смогла обеспечить на каждый километр фронта в среднем 160 орудий и миномётов. Это позволило нашим войскам создать чрезвычайно высокую плотность огня, достаточную для разрушения немецких укреплений.
На участок наступления была перенацелена вся фронтовая авиация в составе 14-й воздушной армии генерал-майора И. П. Журавлёва. К операции также привлекалась авиация дальнего действия генерал-полковника А. Е. Голованова. Наступление наших войск поддерживал Балтийский флот и Ладожская военная флотилия.
12 января 1943 года началась авиационно-артиллерийская подготовка. Наша артиллерия разрушала немецкие укрепления около 2-х часов. Десятки тонн металла, обрушенные на врага, основательно разрушили немецкие позиции и подавили множество огневых точек. Наши войска перешли в наступление.
Максимальное сопротивление враг оказывал в районе рощи Круглой. Весь день здесь шёл ближний бой, который неоднократно переходил в рукопашные схватки. К вечеру указанный узел сопротивления был взят. 327-ю дивизию за совершённый подвиг переименовали в Гвардейскую.
13 и 14 января были изолированы и отрезаны Липки и Рабочий посёлок №8. Все попытки свежих немецких соединений пробиться к ним из Мги не имели успеха.
Всего два, самых тяжёлых километра оставалось пройти нашим фронтам, чтобы прорвать блокаду. И они их прошли, умело и мужественно ведя бои.
18 января 1943 года войска Волховского и Ленинградского фронтов соединились. 7 февраля 1943 года из Ленинграда пошёл первый поезд дальнего следования. Связь со страной по суше была восстановлена.
Именно миллионы героических поступков советских людей на фронте и в тылу обеспечили нам победу. История Великой Отечественной войны имеет великое множество примеров массового проявления героизма. Такого массового героизма не знала ни одна страна и ни одна армия мира.
«Когда соединения Волховского и Ленинградского фронтов в конце января 1943 года поворачивали на юг, занимая позиции вдоль синявинского рубежа, в их тылу уже кипела работа: в коридоре севернее Синявина начали строить железную дорогу на Ленинград. За наступающими войсками двинулись железнодорожные бригады. Им пришло на помощь местное население, а затем фронты выделили на сооружение дороги ряд воинских частей… На Неве воздвигли временный ледово-свайный мост, который соединил ветку с колеей от Чёрной речки к посёлку имени Морозова.
Уже 2 февраля, как только с ремонтно-строительных дрезин были спущены и закреплены последние рельсы, прошёл пробный состав, а ещё через четыре дня по 36-километровой линии промчался грузовой поезд дальнего следования. Дорога победы – результат двухнедельного героического труда – вступила в строй», – пишет командующий Волховским фронтом К. А. Мерецков. С этого момента из Ленинграда по железной дороге можно было доехать даже до Владивостока. Параллельно железной дороге были проложены дороги автомобильные.
Немцы начали обстреливать построенный участок железной дороги, но железнодорожники проложили ещё одну ветку железной дороги в более безопасном месте, а крупнокалиберная артиллерия обоих наших фронтов и орудия, снятые с кораблей Балтфлота, уничтожили немецкие батареи, и они замолчали.
Почти двенадцать месяцев войска фронтов вели то разгоравшиеся, то затухавшие боевые действия в направлении на станцию Мга, пытаясь расширить полосу освобождённой земли, и не позволяя немцам вернуть отвоёванную родную землю. Но наши армии не имели сил, достаточных для прорыва обороны немцев. А Ставка выделить дополнительные войска не могла, так как основные резервы ушли под Сталинград и Курск, где решалась судьба всей войны.
В боях после прорыва блокады советская артиллерия и авиация не давали покоя немцам. А. Е. Голованов пишет, что немецкие войска в районе Синявино бомбардировались крупными группами самолётов массированно, что давало наиболее ощутимые результаты. Так, в одиннадцати налётах на этот район принимало участие 1299 самолётов только Дальней бомбардировочной авиации. Массировано бомбила немецкие войска и фронтовая авиация.
Таким образом, утверждения о том, что Ленинград находился в блокаде 900 дней, не соответствуют действительности. Ленинград находился в неполной блокаде 500 дней, а именно: с 8 сентября 1941 года, со дня захвата немцами Шлиссельбурга и прекращения сухопутного сообщения Ленинграда с Большой землёй, по 18 января 1943 года, когда доблестными войсками Красной Армии была восстановлена связь Ленинграда со страной по суше. Второго февраля 1943 года, как сказано выше, непосредственно в город Ленинград пошли поезда дальнего следования.
Более того, в полной блокаде Ленинград никогда не находился. В октябре 1941 года 7-я армия под командованием К. А. Мерецкова после 3-месячных боёв и отступлений остановила финнов, усиленных немецкими войсками на реке Свирь с восточной стороны Ладожского озера, не дав им соединиться с немецкими войсками и полностью замкнуть кольцо окружения Ленинграда. Планы немецкого командования были сорваны.
Немецкие войска остались под Ленинградом и только усиливались свежими немецкими дивизиями. По плану они должны были взять Ленинград и присоединиться к войскам, наступающим на Москву. Но советские войска не позволили немцам реализовать их план по захвату Ленинграда. Не пропустили финнов с немцами и к Вологде со стороны Онежского озера.
В декабре 1941 года немцы были выбиты из Тихвина, и наши войска полностью очистили железную дорогу Тихвин–Волхов, резко улучшив снабжение города и Ленинградского фронта.
После этого железнодорожники проложили ветку железной дороги до самого Ладожского озера, и грузы из вагонов стали разгружаться прямо в кузова грузовых автомобилей, которые по 25 км пути по льду озера и дальше по автомобильным дорогам доставляли грузы в Ленинград, что также позволило значительно повысить нормы питания жителей города и бойцов Ленинградского фронта, а также улучшить снабжение войск оружием и боеприпасами.
«Ещё до весенней (весны 1942 года – Л. М.) распутицы на Ладоге в Ленинград доставили более 300 тысяч тонн всевозможных грузов и вывезли оттуда около полумиллиона человек, нуждавшихся в уходе и лечении», – пишет К. А. Мерецков.
В навигацию грузы продолжали доставляться водным транспортом по Ладожскому озеру и при необходимости самолётами. Количество доставляемых грузов соответствовало возможностям водного транспорта озера, включая корабли Ладожской военной флотилии и в целом Северо-Западного речного пароходства.
Но на данных фактах не концентрируют внимание Гранин с Адамовичем. Образы героев Гранина так же загадочны, как сам автор книг.
В Википедии написано: «Во всех своих ранних автобиографиях Д. А. Герман (Гранин) указывал датой рождения 1 января 1919 года, а местом — город Волынь Курской губернии. Однако такого города в Курской области нет». Не находят подтверждения и некоторые рассказы Гранина об его участии в войне. Поэтому в биографии, как и в художественных произведениях Гранина трудно отделить факты от вымысла. Даже однозначно не установлено, откуда Гранин прибыл на жительство в город Ленинград.
Можно было бы на всё это не обращать внимания, но в данной статье рассматриваются факты о Ленинграде времён Великой Отечественной войны, которые не соответствуют отдельным утверждениям «Блокадной книги», подготовленной к изданию Д. А. Граниным и А. М. Адамовичем. Именно на основании указанной книги создан образ окружённого врагом города.
И какой образ?! Вместо образа города-героя авторы выводят образ города-концлагеря. Павел Басинский пишет, что в своей предпоследней книге "Мой лейтенант" Гранин написал: "Массовость смерти, блокадная обыденность ее рождали чувство ничтожества жизни, разрушали смысл любой вещи, любого желания. Человек открывался в своем несовершенстве, он был унижен физически, он нравственно оказывался уязвим - бредущий труп. Сколько людей не выдерживали испытаний, зверели».
Массовость смерти от голода. Именно данное утверждение является краеугольным камнем всех утверждений указанных авторов о сражавшихся и трудившихся жителях Ленинграда.
И как-то не вяжутся их утверждения с документальными кадрами из осаждённого города, как, например, пуск трамваев весной 1942 года, где стоят красивые, здоровые, крепкие ленинградцы, готовые постоять за свой город. Не похожа на указанных людей испытывающая на заводе изготовленные в осаждённом Ленинграде автоматы девушка Женя Никитина, не похожи дети, бегущие утром в школу, и жители города, стоящие вечерами в очереди у касс в кинотеатры и театры города.
Корреспондент на заводе в осаждённом Ленинграде спрашивает помощника мастера, проверяющего только что изготовленный автомат, дающего из него первую очередь.
- Женя, а ведь Ваш автомат сейчас разговаривает со всем миром. Его слышат и в Ленинграде, и в Москве, и в Лондоне могут услышать.
- Ну и что? Пусть все знают, что его изготовила ленинградская девушка Женя Никитина вместе с подругами. Его номер 34689. Я хочу, чтобы его номер запомнили на фронте. Мы с подругами изготовили уже много автоматов, а теперь с каждым днём будем делать их ещё больше и больше.
Корреспонденту отвечает полная энергии девушка с задорным молодым голосом, совсем непохожая на бредущий труп, как представляет нам жителей Ленинграда Даниил Гранин.
В документальных кадрах, в частности, из фильма «Неизвестная война», ленинградцы, уходящие на фронт, работающие на заводах и убирающие весной 1942 года улицы города, не выглядят измождёнными, как, например, узники немецких концлагерей.
Документальные свидетельства, которым можно верить, массового голода отсутствуют. Нам всё время показывают мужчину с впалыми щеками, но это тип лица и не более. Со мной работал человек удивительно похожий на данного мужчину. Как свидетельство голода приводят дневник школьницы Тани Савичевой, который большинство людей читают со слезами на глазах. Но Таня Савичева умерла в эвакуации 1 июня 1944 года и ничего подтвердить не может, и мы ничего не знаем о происхождении её дневника. И чем больше либералы-западники говорят и пишут о жертвах голода, тем больше возникает сомнений в правдивости приводимых сведений.
В энциклопедическом словаре 1991 года указано, что на Пискарёвском кладбище похоронено около 470 тысяч жертв блокады и участников обороны. В целом утверждают о 600 тысяч погибших ленинградцев. Указанное количество погибших в СМИ год от года растёт.
И когда называется количество погибших, то имеется в виду, что люди погибли по причине массового голода. Именно данное утверждение является главной ошибкой Гранина и других либералов-западников.
На Пискарёвском и Серафимовском кладбищах Ленинграда в основном похоронены убитые в бою и скончавшиеся в госпиталях бойцы Ленинградского фронта, умершие естественной смертью жители города, как умирают во все времена, жители, погибшие от обстрела Ленинграда дальнобойными орудиями и от сброшенных гитлеровцами с самолётов бомб. Но всех погибших записали в число умерших от голода.
Сношение с внешним миром Ленинграда не прекращалось ни на один день. Грузы доставлялись в Ленинград круглые сутки, днём и ночью непрерывным потоком. Снабжался Ленинградский фронт и город с людьми, заводами и фабриками.
То, что Ленинградский фронт и город Ленинград, то есть тыл, являлись единой крепостью, и до фронта из города можно было доехать на трамвае, подтверждает сам Гранин.
Например, он рассказывает о своём участии в боевых действиях фронта следующее: ««17 сентября 41-го мы просто ушли в Ленинград с позиций с мыслью: „Всё рухнуло!“ Я, помню, сел на трамвай, приехал домой и лёг спать. Сестре сказал: „Сейчас войдут немцы — кинь на них сверху гранату (мы на Литейном жили) и разбуди меня“».
Из Ленинграда было эвакуировано 1,7 млн. человек. Только зимой 1942 года из осаждённого города вывезли 500 тысяч человек. Учитывая, что эвакуация продолжалась во всё время осады города (в город везли грузы, а из города людей и продукцию промышленных предприятий), в Ленинграде оставалось сравнительно с первоначальным небольшое количество людей, которых снабжали продовольствием как и в остальных городах страны.
Случаи смерти от голода могли иметь место только в период с 1 октября по 24 декабря 1941 года. В январе 1942 года могли умереть ослабшие в указанные месяцы люди.
9 декабря 1941 года войска Красной Армии освободили Тихвин, и с 25 декабря 1941 года нормы выдачи продуктов питания стали увеличиваться. Но об этом не знали авторы книги о блокаде Ленинграда.
И уж никак нельзя решение об обороне города назвать преступным. Падение Ленинграда означало бы гибель не только ленинградцев (гитлеровцы обещали уничтожить всех жителей города), но и огромного количества населения северо-западной части СССР, а также потерю колоссального количества материальных и культурных ценностей.
Кроме того, высвободившиеся немецкие и финские войска могли быть переброшены под Москву и на другие участки советско-германского фронта, что в свою очередь могло привести к победе Германии и уничтожению всего населения европейской части Советского Союза.
Люди, сожалеющие о том, что Ленинград не был сдан врагу, совершают непростительную ошибку.

http://zavtra.ru/blogs/oshibki_daniila_ ... yandex.com


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Ср фев 06, 2019 7:08 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 8454
УМА ЛУКАВАЯ ВЕСЕЛОСТЬ
Воистину счастлива судьба того писателя, чьи слова, взятые у своего народа, возвращаются обратно в народную речь. Среди русских писателей одно из наипервейших мест тут принадлежит Ивану Андреевичу Крылову (1769–1844).
Меткие высказывания баснописца живут и поныне, да столь прочно, что мы и не замечаем, как цитируем его. Ну кто из нас, даже в малокультурное сегодняшнее время, не говорит порой и, главное, ненароком: «медвежья услуга», «дразнить гусей», «как белка в колесе», «ларчик просто открывался», «не лучше ль на себя, кума, оборотиться», «а воз и ныне там», «тришкин кафтан», «мартышкин труд», «слона-то я и не приметил», «а Васька слушает, да ест», «услужливый дурак опаснее врага», «полают и отстанут», современные вариации фразы «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»...
Либеральные культуртрегеры всячески стремятся принизить и обузить русскую словесность, и для этого сокращают количество массовых библиотек, по-ихнему «оптимизируют», периодически изымают настоящую художественную литературу, особенно советскую, заменяют ее всяческими графоманскими поделками. Налицо и посягательство на основные фонды ведущих публичных библиотек, выразившееся недавно в попытке объединить Петербургскую национальную библиотеку с московской Российской государственной библиотекой, бывшей Государственной библиотекой СССР имени В.И. Ленина, которую читатели продолжают по привычке любовно называть Ленинкой, ибо знают, что благодаря Ленину и советской власти богатейшие частные библиотеки и книжные коллекции капиталистов, царских чиновников, антикваров-спекулянтов были национализированы и поступили в пользование всех трудящихся. Нынче экономические и культурные ценности не принадлежат народу, впрямь напоминая крыловскую басню «Крестьянин и Разбойник»:
Крестьянин,
заводясь домком,
Купил на ярмарке
подойник да корову
И с ними сквозь дуброву
Тихонько брел домой
проселочным путем,
Как вдруг Разбойнику
попался.
Разбойник Мужика
как липку ободрал.
«Помилуй, – всплачется
Крестьянин, – я пропал,
Меня совсем ты доконал!
Год целый я купить
коровушку сбирался:
Насилу этого
дождался дня», –
«Добро, не плачься
на меня, –
Сказал, разжалобясь,
Разбойник. –
И подлинно, ведь мне коровы
не доить;
Уж так и быть,
Возьми себе назад
подойник».
Для Ивана Андреевича Крылова Публичная библиотека являлась в полном смысле домом родным – здесь прослужил он без малого тридцать лет, сделав немало для расширения русского отдела. На мемориальной доске с его барельефом, установленной в 1956 году (архитектор Б.Ф. Егоров, скульптор. Н.А. Соколов) на площади Островского, 1, выгравировано: «В этом здании с 1812 г. по 1841 г. работал библиотекарем великий русский баснописец Иван Андреевич Крылов». Работа эта помогла ему стать образованнейшим человеком своего времени, хотя многое в его жизни тому препятствовало. Когда Ивану было десять лет, отец Андрей Прохорович, капитан в отставке, назначенный председателем Тверского губернского магистрата, неожиданно умер, пенсии семье не дали, и мальчика, где подрастал младший брат Лев, определили сюда же подканцеляристом. В 1782 году Крыловы переезжают в Санкт-Петербург, а Иван поступает в Петербургскую казенную палату. Служба канцеляристом помогла будущему писателю близко узнать быт мелкого чиновничества, унизительную зависимость от любого, чуть более высокого начальства, что нашло яркое отражение в создаваемых им произведениях различных жанров.
По приезде в столицу Иван Крылов сближается с рядом актеров и деятелей театра, прежде всего с П.А. Соймоновым, которому поначалу нравились переведенные им либретто итальянских опер и собственные оперные сочинения. Будучи директором театра, этот видный сановник испугался, однако, свободолюбивых и антикрепостнических тенденций в его творчестве и предпочел поддерживать более лояльного Я.Б. Княжнина. По этому поводу Крылов написал резкое письмо, где обличал преклонение перед иностранщиной и местной бездарщиной, пустой и откровенно развлекательной, далекой от каких-либо социальных мотивов, как у А.Н. Радищева, Н.И. Новикова, Д.И. Фонвизина. Крыловская опера «Кофейница» не претендовала на широкие общественные обобщения и все-таки жизненная зоркость четырнадцатилетнего автора, помноженная на безусловный талант, говорили о его незаурядном будущем. В 1786–1788 годах Крылов пишет комедии «Бешеная семья», «Сочинитель в прихожей» и «Проказники», высмеивая представителей высшей аристократии, кто на низшие сословия смотрит свысока, противопоставляя им смышленых, находчивых слуг, но эти произведения, увы, не были поставлены. Пробует Крылов силы и в поэзии, написав ряд стихотворений лирико-иронического и философского плана – о пользе желаний и о пользе страстей, оды, сонеты и эпиграммы; в одной он едко раскритиковал рецензента поэмы А.С. Пушкина:
Напрасно говорят,
что критика легка,
Я критику читал
Руслана и Людмилы.
Хоть у меня довольно силы,
Но для меня она
ужасно как тяжка!
Весом и заметен вклад Ивана Андреевича Крылова в русскую журналистику, о чем нам, филологам-журналистам, на лекциях в Ленинградском университете имени А.А. Жданова обстоятельно рассказывали видные советские ученые Павел Наумович Берков и Георгий Пантелеймонович Макогоненко. В 1789 году он приступает, при помощи близкого к Радищеву издателя И.Г. Рахманинова, к выпуску журнала «Почта духов», где проводит идеи любви к родине и народу, неприятия космополитизма сановно-помещичьих кругов, преклонения перед любой иностранщиной. Строя журнал в виде переписки «духов» с «арабским философом Маликульмульком», Крылов под этим прикрытием разоблачал деспотическое своеволие царизма и тогдашней дворянской олигархии. В «письме Дальновида» речь идет о монархе, кто ради «непомерного своего честолюбия, разоряет свое государство и приводит в крайнюю погибель своих подданных»; придворные характеризуются «желанием приумножить свое могущество и страхом лишиться милости своего государя»; нелестно представлены там и «духовные особы», что неустанно помышляют о «приумножении своего богатства». О судьях же говорят уже их фамилии – Тихокрадовы, Чистобраловы, Хапкины. Решительно выступает Крылов и против любого порабощения других народов: «Весьма часто... оплакиваю я злополучие смертных, поработивших себя власти и своенравию таких людей, кои родились для их погибели. Львы и тигры менее причинили вреда людям, нежели некоторые государи и их министры».
Столь острый журнал не мог долго просуществовать. В августе того же 1789 года власти, напуганные революцией во Франции, взятием Бастилии, закрыли его. Чуть позже, в 1792–1793 годах, Иван Андреевич издает журналы «Зритель» и «Санкт-Петербургский Меркурий», организовав с актерами и драматургами И. Дмитревским, П. Плавильщиковым, молодым писателем А. Клушиным издательство «И. Крылов с товарищи», продолжая сатирическую линию. В «восточной повести» «Ка¬иб» дается едва прикрытая критика самодержавной системы России. Правящий «просвещенный» калиф начинал речи так: «Господа! я хочу того-то; кто имеет на сие возражение, тот может свободно его объявить: в сию же минуту получит он пятьсот ударов воловьею жилою по пятам, а после мы рассмотрим его голос». В «Похвальной речи в память моему дедушке» сатирически прорисован образ провинциального помещика, на кого опиралась Екатерина II, увлеченного псовой охотой и вконец разорившего крепостных крестьян.
В «Мыслях философа о моде...» осмеяны «блистательные особы», что считаются таковыми из-за «грамот предков», «богатых одежд» да «причесок». И неудивительно, что императрица лично приказала провести обыск в типографии, а за Клушиным установили полицейский надзор. Обжегшись на данном журнале, Крылов повел в «Меркурии» политику более сдержанную, но недовольство императрицы не умерил. «Меркурий» отдали другим издателям, а сам Иван Андреевич вынужден был из Петербурга уехать – сначала в провинцию, а потом в Москву. Хотя и там он не оставлял свое перо, написав комедию – «шуто-трагедию» – «Подщипа» («Трумф»), где циничный немецкий принц Трумф доводит страну до полного разорения, на что глупый царь Вакула со своим окружением взирают со спокойствием. Об этой комедии с интересом отзывается А.С. Пушкин в стихотворении «Городок»: «Тут вижу я – с Чернавкой Подщипа слезы льет; Здесь князь дрожит под лавкой, Там дремлет весь совет». А публицист и мемуарист Д. Завалишин в «Записках декабриста» писал, что «ни один революционер не придумывал никогда злее и язвительнее сатиры на правительство. Всё и все были беспощадно осмеяны, начиная с главы государства до государственных учреждений и негласных советников».
И все же основное в творчестве Крылова для нас сегодня являются басни. Возвратившись в Санкт-Петербург в 1806 году, он с новой энергией принимается за работу. Закончились екатерининские и павловские времена, на троне восседал Александр I, начав умеренные псевдолиберальные реформы, однако позволившие Ивану Андреевичу написать и весьма язвительные басни, принесшие ему непреходящую славу, и комедии «Модная лавка», «Урок дочкам», а также комическую оперу «Илья-Богатырь», обращение писателя к национальному самосознанию русского человека, сатира на подражание всему иностранному нашли живейший отклик в прогрессивных кругах тогдашнего общества, имели большой читательский и зрительский успех. Особенно высмеивает он тех, кто – ну словно нынешние деятели с их двойными стандартами – на словах патриот, а на деле выступает за «чужие краи». В «Пчеле и мухах» некие две мухи, которым попугаи насказали «о дальних сторонах большую похвалу», собираются лететь туда, приглашая с собой Пчелу, но получают непреклонный ответ:
Кто с пользою
отечеству трудится,
Тот с ним легко
не разлучится;
А кто полезным быть
способности лишен,
Чужая сторона тому
всегда приятна...
Вопреки расхожему чиновному самомнению, мол, на их «государственных стараниях» держится Россия, Крылов писал, что все богатства создаются народом. В басне «Листы и Корни» хвастающимся своей красотой «листам» дают отповедь «корни»: «Мы корни дерева, на коем вы цветете. Красуйтесь в добрый час! Да только помните ту разницу меж нас: Что с новою весной лист новый народится, А если корень иссушится, – Не станет дерева, ни вас». Тому же, кто думает, будто достиг служебных высот не родственными и корпоративными связями, а личными способностями, каких с гулькин нос, нелишне перечитать (или прочитать) басню «Лягушка и Вол», где маленькая лягушка возжелала быть размерами в Вола: «И кончила моя затейница на том, Что, не сравнявшися с Волом, С натуги лопнула и – околела». Похож на эту Лягушку и Вороненок из одноименной басни: наблюдая за Орлом, таскающим из стада ягнят, он пробовал подражать ему, «и кончил подвиг тем, что сам попал в полон», и писатель иронично предупреждает: «Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют».
Из подобных типов складываются подчас целые организации, как в «Квартете», когда «Проказница-Мартышка, Осел, Козел да косолапый Мишка затеяли сыграть квартет», затеяв споры о том, кому и как сидеть, отчего, по их мнениям, зависит успех, но Соловей ведь верно рассудил: «Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье и уши ваших понежней», отсюда и вывод: «А вы, друзья, как ни садитесь, всё в музыканты не годитесь». И разве не актуально предостережение из басни «Щука и Кот»: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник, и дело не пойдет на лад»? А сколько решений о провалившихся или проштрафившихся чиновниках и ныне принимается по принципу «и Щуку бросили в реку»? Не исчезли и руководители, за кого «грязную работу» делают подчиненные, наподобие Льва из басни «Пестрые овцы»: «Какие ж у зверей пошли на это толки? – Что Лев бы и хорош, да все злодеи волки»...
Патриотические чувства, вызванные в обществе победой в Отечественной войне 1812 года, Иван Андреевич передал в ряде басен, но особенно емко и выразительно в «Волке на псарне». Поводом для ее написания послужило известие, что Наполеон предложил М.И. Кутузову через своего посланника Жака Лористона начать мирные переговоры, но тот отверг их и вскоре нанес французским войскам в битве при Тарутине поражение. «Крылов собственною рукою переписал басню, отдал ее жене Кутузова, которая отправила ее в своем письме, – пишет А.И. Михайловский-Данилевский, автор первой официальной истории Отечественной войны 1812 года, генерал-лейтенант и военный историк. – Кутузов прочитал басню после сражения под Красным собравшимся вокруг него офицерам и при словах: «а я, приятель, сед», снял свою белую фуражку и потряс наклоненною головою». У Крылова Волк, «думая залезть в овчарню, попал на псарню» и говорит так псарям:
Пришел мириться к вам,
совсем не ради ссоры;
Забудем прошлое,
уставим общий лад!
А я, не только впредь
не трону здешних стад,
Но сам за них с другими
грызться рад
И волчьей клятвой
утверждаю,
Что я...» – «Послушай-ка,
сосед, –
Тут ловчий
перервал в ответ, –
Ты сер, а я, приятель, сед,
И волчью вашу я давно
натуру знаю;
А потому обычай мой:
С волками иначе
не делай мировой,
Как снявши шкуру
с них долой».
И тут же выпустил на Волка
гончих стаю.
При советской власти крыловские басни изучали с начальной школы наряду с другими классиками. «Крылов истинно народный поэт», – говорил А.С. Пушкин. В том же направлении высказывался Н.В. Гоголь: «Его притчи достояние народное и составляет книгу мудрости самого народа». П.А. Вяземский прозорливо отмечал: «Россия радовалась и гордилась им и будет радоваться и гордиться им, доколе будет процветать наш народный язык и драгоценно будет русскому народу русское слово». Во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов издавали «книжки-малышки», которые можно было положить в нагрудный карман и читать на досуге, бойцам Красной Армии их тоже раздавали. Одну такую книжку привез мне отец с фронта – там крыловский текст оформлен был карикатурами на Гитлера и прочих фашистов. Советские поэты-баснописцы, опираясь на традиции Крылова, развивали их и приумножали. «Крылов... – пишет в 1936 году Демьян Бедный. – Не мне снижать его талант огромный: Я – ученик его почтительный и скромный, Но не восторженно-слепой...» «Предельная простота поэтического языка, совершенство литературной формы в сочетании с веселым и лукавством и глубиной народной мудрости сделали творчество Крылова подлинно национальным достоянием русской культуры», – отмечал Сергей Михалков. А Михаил Исаковский писал:
Бессмертные творения
Крылова
Мы с каждым годом
любим все сильней.
Со школьной парты
с ними мы сживались,
В те дни букварь
постигшие едва.
И в памяти навеки
оставались
Крылатые крыловские слова.
Остроумен был Крылов и в быту. Как-то в молодости пришлось ему снимать квартиру, а хозяин потребовал вместе с договором о найме подписать еще и обязательство уплатить в случае пожара 60 000 рублей. Иван Андреевич приписал к этой сумме два нуля и, улыбнувшись, сказал: «Мне все равно. Ни той, ни другой суммы у меня нет». А когда некий юнец в окружении приятелей, встретив Крылова на улице, попробовал посмеяться относительно его внушительных размеров фигуры: «Смотрите, какая туча идет!», так он, невозмутимо посмотрев на небо, бросил: «И вправду дождь собирается. То-то лягушки расквакались». Сочиняя басни, Крылов бывал не только в кругу образованных людей, в дворцах и особняках, но и в местах, где бывали простые люди, простолюдины, как их называли. На рынках, в трактирах, в кухмистерских он вслушивался в живую народную речь, запоминал острые слова и, что его особенно отличало, везде оставался самим собой, даже обласканный властями. Будучи приглашенным на обед к царице, Иван Андреевич сразу же сел за стол и принялся есть, «кушать», по «изячному» слогу теперешней «элиты», остроумно переименованной современной поэтессой в «ылиту». Увидев это, степенный Василий Андреевич Жуковский воскликнул: «Прекрати! Пусть царица тебя попотчует!», на что тот, не отрываясь от еды, возразил: «А вдруг не попотчует?»
Став общепризнанным поэтом-сатириком, с чем внешне смирились и разоблачаемые им чинуши, Крылов не забывал про них, то мягко советуя: «Чтоб там речей не тратить по-пустому, Где нужно власть употребить», а то и предостерегая: «Если голова пуста, То голове ума не придадут места». Избранный академиком Академии наук, по сути сохранившейся в незыблемости до ХХI века, пока ее не принялись ломать либералы в драке за имеющуюся у нее собственность, он не переставал думать прежде всего о народе, продолжая наставительно ставить в пример всем должностным лицам само Солнце: «Куда лишь луч его достанет, там оно Былинке ль, кедру ли благоволит равно, И радость по себе и счастье оставляет. Зато и вид его горит во всех сердцах, Как чистый луч в восточных хрусталях, И все его благословляют». Это свойство творчества Ивана Андреевича подчеркивал В.Г. Белинский: «В его баснях, как в чистом, полированном зеркале, отражается русский практический ум, с его кажущейся неторопливостью, но и острыми зубами, которые больно кусаются; с его сметливостью, остротою и добродушно-саркастической насмешливостью, с его природной верностью взгляда на предметы и способностью коротко, ясно и вместе кудряво выражаться».
Чувство юмора не покидало И.А. Крылова и перед кончиной, последовавшей после воспаления легких 21 (9) ноября 1844 года. В Петербурге на 1-й линии Васильевского острова, д. 8, установлена в 1955 году мемориальная доска: «В этом доме с 1811 г. жил и в 1844 г. умер великий баснописец Иван Андреевич Крылов». Составив заблаговременно завещание, он просил разослать его друзьям и некоторым не друзьям приглашение на свои похороны, присовокупив к оному последнее прижизненное собрание сочинений почившего автора. Ему же хорошо было известно: «Не любит узнавать никто себя в сатире», и наверняка найдутся среди потомков такие, кто попытается предать забвению его мудрые, острые, насмешливые произведения, что и пытались сделать такие «минобразы», как Днепров с Фурсенко и Осмолов с Ливановым. Их имена мало кто помнит, а басни Крылова навсегда остались и живут в русской культуре. К его памятнику в Летнем саду приходят с цветами взрослые и дети. Сделал памятник выдающийся русский скульптор Петр Карлович Клодт тоже не без улыбки. Баснописец сидит с книгой в руках на постаменте, где изображены его персонажи, и смотрит вдаль, будто ожидая и веря, что осмеянные им пороки будут неуклонно изживаться. Да будет так!
***
Листы и корни
В прекрасный летний день,
Бросая по долине тень,
Листы на дереве с зефирами шептали,
Хвалились густотой, зеленостью своей
И вот как о себе зефирам толковали:
«Не правда ли, что мы краса долины всей?
Что нами дерево так пышно и кудряво,
Раскидисто и величаво?
Что б было в нем без нас? Ну, право,
Хвалить себя мы можем без греха!
Не мы ль от зноя пастуха
И странника в тени прохладной укрываем?
Не мы ль красивостью своей
Плясать сюда пастушек привлекаем?
У нас же раннею и позднею зарей
Насвистывает соловей.
Да вы, зефиры, сами
Почти не расстаетесь с нами».
«Примолвить можно бы спасибо тут и нам», –
Им голос отвечал из-под земли смиренно.
«Кто смеет говорить столь нагло и надменно!
Вы кто такие там,
Что дерзко так считаться с нами стали?» –
Листы, по дереву шумя, залепетали.
«Мы те, –
Им снизу отвечали, –
Которые, здесь роясь в темноте,
Питаем вас. Ужель не узнаете?
Мы корни дерева, на коем вы цветете.
Красуйтесь в добрый час!
Да только помните ту разницу меж нас:
Что с новою весной лист новый народится,
А если корень иссушится, –
Не станет дерева, ни вас».
Пестрые овцы
Лев пестрых невзлюбил овец.
Их просто бы ему перевести не трудно;
Но это было бы неправосудно –
Он не на то в лесах носил венец,
Чтоб подданных душить, но им давать расправу;
А видеть пеструю овцу терпенья нет!
Как сбыть их и сберечь свою на свете славу?
И вот к себе зовет
Медведя он с Лисою на совет –
И им за тайну открывает,
Что, видя пеструю овцу, он всякий раз
Глазами целый день страдает
И что придет ему совсем лишиться глаз,
И, как такой беде помочь, совсем не знает.
«Всесильный Лев! – сказал, насупяся, Медведь, –
На что тут много разговоров?
Вели без дальних сборов
Овец передушить. Кому о них жалеть?»
Лиса, увидевши, что Лев нахмурил брови,
Смиренно говорит: «О, царь! наш добрый царь!
Ты, верно, запретишь гнать эту бедну тварь –
И не прольешь невинной крови.
Осмелюсь я совет иной произнести:
Дай повеленье ты луга им отвести,
Где б был обильный корм для маток
И где бы поскакать, побегать для ягняток;
А так как в пастухах у нас здесь недостаток,
То прикажи овец волкам пасти.
Не знаю, как-то мне сдается,
Что род их сам собой переведется.
А между тем пускай блаженствуют оне;
И что б ни сделалось, ты будешь в стороне».
Лисицы мнение в совете силу взяло
И так удачно в ход пошло, что, наконец,
Не только пестрых там овец –
И гладких стало мало.
Какие ж у зверей пошли на это толки?
Что Лев бы и хорош, да все злодеи волки.

Эдуард ШЕВЕЛЁВ

http://sovross.ru/articles/1802/42882


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Чт май 30, 2019 6:45 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 8454
ПРИГЛАШЕНИЕ К ЖИЗНИ
Есть забавный изустный рассказ, может быть, несколько преувеличенный, но от этого подчеркивающий суть свою еще больше.
Встретились однажды на дневной прогулке два писателя, соседи по дому, и произошел между ними такой разговор:
– Как вам сегодня поработалось? – спрашивает один.
– Очень хорошо, – отвечает другой.
– И мне тоже очень-очень хорошо.
– Довольны написанным?
– Еще бы, шестьдесят страниц написал!
– Гм-гм... Поздравляю...
– А вы сколько?
– Шесть...
– Всего шесть страниц?
– Строк...
Написавший шестьдесят страниц слыл писателем, даже и вполне неплохим, а тем писателем, кто радовался шести строкам, был Леонид Максимович Леонов.
Родился Леонид Леонов 31 (19 ст.ст.) мая 1899 года, то есть в XIX веке, справедливо считающемся золотым веком русской литературы. Пушкин и Лермонтов, Крылов и Грибоедов, Тютчев и Фет, Гоголь и Гончаров, Герцен и Некрасов, Тургенев и Салтыков-Щедрин, Гаршин и Островский, Лесков и Достоевский, Алексей К. Толстой и Лев Толстой, Писемский и Мамин-Сибиряк, Чехов и Короленко, молодой Максим Горький. Имена эти Леонид Леонов знал с детства. Его отец – Максим Леонович Леонов, выходец из села Полухино Тарусского уезда Калужской губернии, мать – Мария Петровна Петрова, тоже деревенская. Отец был «поэтом-самоучкой», как называли себя члены Суриковского литературно-музыкального кружка, который создал Иван Захарович Суриков, автор знаменитых стихотворений «Детство» («Вот моя деревня; / Вот мой дом родной; / Вот качусь я в санках / По горе крутой...») и «В степи», ставшего народной песней, – «Степь да степь кругом, / Путь далек лежит. / В той степи глухой / Умирал ямщик...» В Москве Максим Леонович вместе с поэтом Филиппом Степановичем Шкулевым открыл на Тверском бульваре книжное издательство и магазин «Искра». Торговал он и революционной литературой, за что неоднократно привлекался к суду, сидел в Таганской тюрьме, высылался в Архангельск, где организовал типографию, издавал газету «Северное утро». В газете отца и начал с 1915 года выступать пятнадцатилетний Леонид Леонов, печатая стихи, театральные рецензии, очерки.
Число публикаций о Леониде Максимовиче Леонове, подсчитали специалисты, четырехзначное. Будущий писатель окончил гимназию, учился немного в Московском университете, в 1920 году пошел добровольцем в Красную армию, направлен потом на учебу в Высшие художественно-технические мастерские (ВХУТЕМАС), поскольку имел большую склонность к рисованию и скульптуре. Первое 5-томное собрание сочинений выходило в 1928–1930 годах, в 1981–1984-м – 10-томное, а последнее, в 6-ти томах, вышло в 2013 году. Первый рассказ «Бурыга» датирован январем 1922 года, напечатан в следующем году в альманахе «Шиповник» и с интересом встречен критикой. Принимавший участие в революционном движении член ленинского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» критик Василий Львов-Рогачевский, например, назвал рассказ «лесным, смолистым, поэтическим», а речь автора – взятой «из живых источников», которая «уходит из наших городов и живет на севере диком, где сохранились наши сказки и былины», поясняя: «Поэт, влюбленный в природу и живую речь, чувствуется в каждом слове». Зато Виктор Шкловский, говоря о ранних рассказах Леонова, не смог освободиться от собственных формалистических умствований и причислил молодого литератора к «реставраторам», заметив: «Он хорошо и долго имитировал Достоевского, так хорошо, что это вызвало сомнения в его даровитости». Но прав окажется не он, а Леонид Максимович со своей точной формулировкой: «Истинное произведение искусства, произведение слова – в особенности, есть всегда изобретение по форме и открытие по содержанию».
К таким произведениям относилась, безусловно, и пьеса Леонова «Нашествие». Написанная в 1942 году, вскоре после подлого нападения фашистской Германии на Советский Союз, она ставилась во многих театрах, отмечена Сталинской премией первой степени за 1943 год. Искренне взволнованный этим событием, Леонов передал ее в Фонд обороны, написав И.В. Сталину письмо: «Дорогой Иосиф Виссарионович! Я счастлив был узнать о высокой оценке моего труда. Присуждение Сталинской премии за пьесу «Нашествие» дает мне, русскому писателю, глубокую радость, что и моя скромная работа пригодилась народу моему в его исполинской схватке с врагом за свободу, честь и достоинство. Я вношу сумму премии 100 000 рублей в фонд Главного Командования на воздушные гостинцы извергам, доставившим столько горя моему Отечеству. Лауреат Сталинской премии писатель Леонид Леонов». В ответ Сталин пишет: «Примите мой привет и благодарность Красной Армии, Леонид Максимович, за Вашу заботу о Вооруженных силах Советского Союза. И. Сталин».
Помню, какое сильное впечатление произвел на меня одноименный кинофильм, увиденный еще во время учебы в начальной школе. Вышел он на экраны в 1944 году, в год своего создания, и демонстрировался в Свердловске, где я родился и жил тогда, также и на дневных сеансах в воскресенье, чтобы, по-видимому, младшеклассники приходили в кинотеатр с кем-нибудь из старших, кто мог бы им объяснить непонятное. Хотя в войну, когда отцы у большинства были на фронте, дети взрослели куда раньше нынешних погодков, быстро выучивались читать газеты, следили за продвижением Красной армии по карте, у многих вывешенной прямо возле кровати. Мы и киноартистов, и режиссеров хорошо знали – их фотопортреты висели в фойе самого вместительного в городе кинотеатра «Октябрь». А исполнитель роли Федора Таланова Олег Жаков, знакомый нам по героическим фильмам «Мы из Кронштадта», «Семеро смелых», «Подводная лодка Т-9» – был еще и сорежиссером А.М. Роома, к тому же в молодости он учился и работал в Екатеринбурге, чем вызывал у свердловчан особые симпатии.
Каково же было ребячье замешательство, когда мы увидели Жакова–Таланова возвращающимся из тюрьмы в 1941 году в оккупированный немцами родной город, отбыв наказание за некий проступок! И мы не удивлялись, а хорошо понимали, почему родные относятся к нему с настороженностью и недоверием, не зная, как поведет он себя в данной ситуации – уж не так ли, как бывший купец Фаюнин (Василий Ванин), подавшийся к немцам в старосты? Однако постепенно, кадр за кадром, сцена за сценой, и Таланов преображается. Поначалу колючий, ерничающий, наигрывающий на рояле неуместные «Очи черные», он преодолевает обиду, твердо встает в ряды борцов с немецко-фашистскими оккупантами, а в конце фильма осознанно идет на смерть во имя освобождения Родины. Самой смерти его на фашистской виселице мы не видим, но по объятым ужасом глазам матери (Ольга Жизнева) и отца (Владимир Гремин), по их губам, стиснутым в ненависти и гневе, представляем страшное зрелище будто зримое, ощущаемое, зовущее к отмщению. Как отомстил безымянный красноармеец Фаюнину, который, поделившись с ним хлебом при отступлении, при освобождении города от гитлеровцев со словами «А разжился же ты, дедушка, с горбушечки-то моей» – расстреливает этого пособника фашистов из автомата в упор...

К началу Великой Отечественной войны Леонид Леонов уже был писателем широко известным, со своеобычным художественным стилем, четкой идейной позицией, обозначенной в статье «Шекспировская площадность» (1933), касающейся и всех деятелей культуры, поддержавших Октябрьскую революцию: «Первая фаза характеризовалась примерно такой установкой интеллигенции: «Ну что ж, я нахожусь на службе у рабочего класса, но мои старые традиции и мировоззрения в свое полной чистоте и неприкосновенности». Вторая фаза характерна именно коренным пересмотром этих традиций и принятием Октября уже не только как совершившегося факта, но и идеологически, мировоззренчески, путем окончательного перехода на позиции рабочего класса». Сам Леонов в 20-е годы пробовал разнообразные, подчас экспериментальные, формы выражения революционной тематики, за что оказался в числе «попутчиков», как называли тогда с бойкого языка Л. Троцкого писателей непролетарского происхождения, демагогически отказывая им в искренних художнических поисках, противопоставляя их творчеству произведения, наполненные выспренными словесными заверениями в идеологической преданности, что Андрей Платонов метко назвал «умилением пролетариата от собственной власти».
Но роман Леонова «Барсуки» (1924) показал, что искания его были плодотворными. В многокрасочных описаниях, терпких народных диалогах перед читателями развернута многоплановая картина русской жизни – от времен, «когда еще второй Александр на Россию не садился», через «кроволитие» мировой войны «с багровым лицом, с глазами, расширенными от ужаса и боли», до октябрьских событий и Гражданской войны, когда в смертельном сражении столкнулись деревня и город, белые и красные, надвое раскололись семьи, как у Рахлеевых: Семен возглавил антисоветский бунт, Павел же руководит большевистским отрядом, подавляет тот бунт, привнося в замутненное давним крепостничеством сознание крестьян веру в возможность жить на своей земле по справедливости, безбедно, свободно, а не оставаться похожими на забившихся в свои норы барсуков. И писатель, связывая вроде бы разрозненные сцены в крепкий сюжетный узел, обобщающе указывает: все быстрей, быстрей катится колесо истории, словно «катится колесо, приспущенное с горы, не в бег, а вскачь, – где его опередить кволой мужиковской клячонке!»
За «Барсуками» последуют романы «Вор» (1927) о годах НЭПа, когда красный командир, привыкший побеждать, вдруг растерялся в непривычных условиях погони за деньгой, превратившись в уголовника; «Соть» (1930) о том, как меняются люди в ходе социалистических преобразований, в центре которых и чуткий к нуждам и душам рабочих руководитель строительства коммунист Потемкин, и «жестокосердый» преемник его Увадьев: «Спешите, спешите, товарищи, вы строите социализм!», и придерживающий нетерпение того главный инженер строительства опытный Бураго, понимающий, что «до революции настоящее у нас определялось прошлым, теперь его определяют будущим»; «Скутаревский» (1932), где Сергей Андреич Скутаревский, еще до революции ставший крупным ученым-физиком, находит необходимое место и среди созидателей новой жизни, встречаясь с Лениным и понимая всю грандиозность задач, поставленных Коммунистической партией перед наукой; и, наконец, «Дорога на океан» (1936) – здесь судьба коммуниста Курилова переплетена с общенародным устремлением в «океан коммунистического завтра», пускай пока фантастического, но все-таки под леоновским пером весьма зримого и реального, с десятками «замечательных своей историей городов, которых еще нет на свете», и мы как бы вживе видим «новую мать веселых земных городов, Океан».
Творчеством Леонида Леонова постоянно интересовался Алексей Максимович Горький, напутствовал его и всячески поддерживал. Проживая в Сорренто, он пишет ему: «Сердечно благодарю за «Барсуков». Это очень хорошая книга. Она глубоко волнует. Ни на одной из 300 ее страниц я не заметил, не почувствовал той жалостной, красивенькой и лживой «выдумки», с которой у нас издавна принято писать о деревне, о мужиках. И в то же время Вы сумели насытить жуткую, горестную повесть Вашу тою подлинной выдумкой художника, которая позволяет читателю вникнуть в самую суть стихии, Вами изображенной. Эта книга – надолго». И спустя три года: «Вы идете прыжками от «Туатамура» к «Барсукам», от «Барсуков» к «Вору», все это вещи различные и разноязычные...» Прочитав «Соть», Горький подчеркивает, что роман «широкий, смелый шаг вперед и – очень далеко вперед от «Вора», что он есть «самое удачное вторжение подлинного искусства в подлинную действительность», выявляя стилевые особенности повествования: «Анафемски хорош язык, такой «кондово» русский, яркий, басовитый, особенно – там, где Вы разыгрываете тему «стихии», напоминая таких музыкантов, как Бетховен и Бах». А в статье «О литературе» Горький пишет: «Он, Леонов, очень талантлив, талант на всю жизнь и – для больших дел. И он хорошо понимает, что действительность надобно знать именно так, как будто сам ее делал». Со своей стороны Леонид Максимович всегда отзывался о великом писателе и учителе его с глубокой признательностью, а свой «Венок А.М. Горькому» (Речь, посвященная 100-летию со дня рождения А.М. Горького, произнесенная 28 марта 1968 года в Кремлевском Дворце съездов, где довелось присутствовать и мне, корреспонденту «Известий») закончил ярким определением: «Трибун, поэт, бунтарь, отец и наставник Человеков на земле».
Сергей Есенин (слева) и Леонид Леонов (Москва, 1924 год)
Военную тему Леонид Максимович осваивал, участвуя в решающих боях с Колчаком и колчаковцами на южном направлении, вплоть до крымских операций, но опыт этот дал возможность изобразить в повести «Белая ночь» (1927) и бесчинства белогвардейцев при поддержке англичан на захваченном Севере России с не меньшим знанием дела, как и в произведениях последующих. В Великую Отечественную войну он жил в тыловом Чистополе (Татарская АССР), но на фронт, на передовую ездил не единожды, встречался и с рядовыми красноармейцами, и с командирами разных уровней. В пьесах «Нашествие» и «Лёнушка», в повести «Взятие Великошумска» события даны поэтому с точно проработанными подробностями, сложенными согласно сформулированным им постулатам: «В логической цепи: война-горе-страдание-ненависть-месть-победа – трудно вычеркнуть большое слово «страдание»... Горе народа, его испытания вызывают великое смятение чувств в душе художника, и тогда возникает созревший в тебе крик». В «Лёнушке» главная героиня, потеряв любимого – командира танка Т-34 лейтенанта Дмитрия Темникова, идет воевать, воскликнув: «Содрогнись, земля! Плачь всемирное злодейство!» Слова ее кому-то нынче, может быть, покажутся чересчур пафосными, но тогда звучали они по-обыденному, чем и отличали военное лихолетье от нынешнего, сугубо денежного, если даже фильмы о победе делаются по голливудским лекалам.
Во «Взятии Великошумска» снова воюет прославленная «тридцатьчетверка», только тут героико-трагедийная история ее экипажа под командованием лейтенанта Соболькова – с юным механиком-водителем Литовченко, малоразговорчивым радистом Дыбком и, наоборот, балагуром башнером Обрядиным, – отбрасывая фашистов туда, откуда они пришли, теряя в смертельной схватке своего командира, включена в панораму движения Украинского фронта, где выписан образ командира гвардейского корпуса, гвардии генерал-лейтенанта Литовченко, уроженца великошумского края, однофамильца из танкового экипажа, других военачальников высокого ранга. И читатель, взволнованный картинами «кинжальных рейдов» танка в тылы немцев, будто сам окунается в тот «горячий смрад машинного боя», помечает и философско-обобщительное суждение автора: «Герой, выполняющий долг, не боится ничего на свете, кроме забвения. Но ему не страшно и оно, когда подвиг его перерастает размеры долга. Тогда он сам вступает в сердце и разум народа, родит подражанье тысяч, и вместе с ним, как скала, меняет русло исторической реки, становится частицей национального характера».
В послевоенное время девиз леоновских героев-танкистов «Судьба не тех любит, кто хочет жить, а тех, кто победить хочет!» по-новому – так казалось во всяком случае нам, детям фронтовиков, – проявился в пьесе «Золотая карета» (1946), продолжающей поиски органичного показа исторических эпох и судеб конкретных людей в его предвоенных пьесах – «Половчанские сады», «Метель», «Обыкновенный человек», но больше всего – в философском романе «Русский лес» (Ленинская премия 1968 года), над которым он работал с 1948 по 1953 год и по которому мы, уже старшеклассники, писали сочинения, разбирали образы ученого-лесовода Вихрова и его антипода, карьериста Грацианского, по мнению советского литературоведа Л.Ф. Ершова, сравнимого по силе изображения разве что с горьковским Климом Самгиным и со щедринским Иудушкой Головлевым. Подчас даже кажется, что автор слишком увлекся отрицательным персонажем в ущерб главному – Ивану Матвеевичу Вихрову, выражающему основные мысли Леонова о сохранении родной природы, родного леса, без чего, по словам героя, немыслимо очищение человеческой души от всего наносного, дурного, пагубного.
Но нет, Леонов рисует Вихрова с углубленными экскурсами в прошлое его семьи, в его детские отношения с природным и социальным окружением, с людьми разных званий и воззрений, уже в начале романа подчеркнув, что для Ивана Вихрова «Октябрьская революция была сражением не только за справедливое распределение благ, а, пожалуй, в первую очередь за человеческую чистоту. Только при этом условии, полагал он, и мог существовать дальше род людской. И если прогресс наравне с умножением средств благосостояния заключается в одновременном повышении моральных обязанностей, потому что только совершенный человек способен добиться совершенного счастья, для этого надлежало каждому иметь и совершенную биографию, чтоб не стыдно было рассказать ее вслух, при детях, в солнечный полдень, на самых людных площадях мира». Именно под таким углом в Ленинградском академическом театре драмы имени А.С. Пушкина был поставлен в 1976 году масштабный спектакль (режиссер И. Ольшвангер, композитор Д. Шостакович, художник М. Китаев) по «Русскому лесу», где роль Вихрова сыграл народный артист СССР, четырежды лауреат Сталинской премии Александр Федорович Борисов. Спектакль этот, что назван – по леоновской метафоре – «Приглашение к жизни», выпустили как телефильм, и сегодняшние зрители могут посмотреть его в интернете.
– Мне выдалось счастье сыграть великих русских людей – академика Павлова, композитора Мусоргского, мецената-патриота Мамонтова, писателя-революционера Герцена, – говорил Александр Федорович в интервью для «Известий». – В этом же плане, как их советское продолжение, работал я над ролью Ивана Вихрова. Ему тоже свойственно прежде всего думать о деле своем, о служении своим делом нашей Родине, оберегать ее от врагов, в их числе и затаившихся внутри страны, уничтожающих русский лес не просто для наживы, но и стремясь покорить, опустошить народную душу, ведь он, лес-то наш, еще и навевает мысли о предках наших, давших нам жизнь на земле, обустроивших ее, завещая свои труды на земле. С этими чувствами произношу я монолог Вихрова, по выражению автора, «тихого героя»: «Единственной защитой леса может быть только благоразумие и совесть... Лес кормит, обогревает, лечит... Возникла необходимость всенародного раздумья о лесе...» И не случайно, я думаю, Леонид Максимович Леонов начинает и заканчивает свой роман сценами Отечественной войны с гитлеровцами, когда сполна развернулась богатырская мощь советского народа...
Рожденный в деревенской глуши, Иван Вихров познал «тайную грамоту леса, в которой скопился тысячелетний опыт народа», когда старый Калина учил его «узнавать по росам погоду, а урожай по корешкам лесных трав», и приумножил сей опыт в научной работе по сбережению русского леса – могущественного, бескрайнего, животворного, давними и крепкими нитями связанного с русским народом, по словам ученого, «самым справедливым и великодушным из всех, потому что нет ему равных по силе духа и размаху его в истории». Посему, ежели ослаб несколько такой «дух и размах» при теперешней реставрации неправедного капитализма с его хищнической, индивидуалистической натурой, то это временно, ибо верно же сказано в притче о «золотнике», подытоженной в романе: «Люди требуют от судьбы счастья, успеха, богатства, а самые богатые из людей не те, кто получил много, а те, кто как раз щедрей всех других раздавал себя людям». Таковы коммунист Вихров, его дочь Поля, ее двоюродная сестра Варя, комсомолки, искренне верящие в социалистические идеи, подвергая свои поступки суровому самоанализу. Вот и нынешние их наследники обязаны решительнее бороться с теми, кто, наподобие Грацианского, прикрываясь громкими лозунгами про «интересы государства», вырубает леса в угоду собственному карману, из-за чего мрут звери и птицы, мелеют реки и озера, дуют разрушительные ветры, а люди без чистого воздуха задыхаются в болезнях и недугах, что бы ни плели нам по телевизору провластные пропагандисты.
Едва ли не в каждом произведении Леонида Леонова – то строчкой, то абзацем, а то и страницей – проявляется присутствующая в глубинах подтекста публицистическая основа, а с первых дней войны эта основа выходит на первый план, и писатель выступает в разнообразных жанрах ее, чутко улавливая границы между ними в соответствии с темой и политической актуальностью. В очерке «Твой брат Володя Куриленко» этот «голубоглазый, русоволосый русский парень» в лесах Смоленщины, на захваченной немцами территории, организовавший партизанский отряд и пав смертью храбрых, назван в ряду с летчиком Гастелло и Зоей Космодемьянской. В двух статьях «Неизвестному американскому другу» звучит призыв к союзникам активно помогать Красной армии в борьбе с фашизмом, а в статье «Слава России» – обращение уже к соотечественникам: «Взгляни на карту мира, русский человек, и порадуйся всемирной славе России!» В памфлетах «Когда заплачет Ирма», «Поступь гнева», «Тень Барбароссы», «Беседа с демоном», «Примечание к параграфу» разоблачается человеконенавистническая сущность фашизма. Репортажи-раздумья из освобождаемых городов «Размышления у Киева», из Харькова – «Ярость» и «Расправа», наконец, «Немцы в Москве» – о «параде» пленных, историческое эссе «Сердце народа» с утверждением: «В лютых испытаниях мы заслужили это право – бросить перед атакой бранное слово в пошатнувшегося врага и вслух, в бессчетный раз произнести слово любви к нашим армиям, Родине и Сталину – самому простому и человеческому человеку на земле».
Лирические и одновременно философских заметки «Имя радости», где прослеживается путь народа от Октября к Победе, и «Полдень победы» – о возвращении воинов в отчий дом, перекликаются с литературными портретами Чехова, Грибоедова, Горького, напоминая о роли русской и советской литературы в воспитании человека героического склада. Отчеты писателя с заседаний Международного военного трибунала в Нюрнберге – «Нюрнбергский змий», «Людоед готовит пищу», «Гномы науки» – о том, как судили гитлеровцев за их злодеяния, полны боли, гнева, зовут к возмездию, но также и напоминают о неизбежности победы над Злом сил Добра, которые сосредоточились и целенаправленны из столицы Родины, что вдохновенно отмечено в стихотворении в прозе: «Наша Москва», напечатанном в газете «Красный флот» 25 ноября 1941 года: «Москва! На картах мира нет для нас подобного, наполненного таким содержанием слова. Возможно, со временем возникнут города на земле во сто крат многолюдней и обширней, но наша Москва не повторится никогда. Москва – громадная летопись, в которой уместилась вся история народа русского. Здесь созревало наше национальное сознание. Здесь каждая улица хранит воспоминанья о замечательных людях, прославивших землю русскую. Здесь были встречены и развеяны во прах многие бедствия, которыми история испытывала монолитную крепость Русского государства. Отсюда народ русский в сопровождении большой и многоплеменной семьи народов двинулся в светлое свое будущее. Здесь, тотчас после Ленинграда, прогремели залпы Октября, чтобы победным эхом разнестись дальше по стране. Здесь закладывал фундамент новой социальной системы Ленин».
Послевоенная публицистика Леонова продолжает военную, но, естественно, в другом ракурсе, с новыми темами и интонациями. Он пишет статьи о борьбе за мир, призывает охранять природу, выступает в защиту реализма и романа как жанра, позволяющего правдиво отображать текущую действительность в ее исторический широте и многомерности. Его волнуют проблемы продолжения и развития классических традиций, что наиболее глубоко и впечатляюще высказано в «Слове о Толстом» (1960), подлинного и мнимого новаторства, в связи с чем он вводит в теоретический обиход понятия двойной композиции, бокового показа, логарифмирования, применявшиеся им в собственной писательской практике неоднократно, преемственности поколений в жизни и в литературе. «В памятниках прошлого, в традициях спрессованы, сжаты – как лес в каменном угле! – наша история, характер русских людей», – говорит он. И особо подчеркивает: «Вокруг традиций организуется наше национальное самосознание». По его мысли, из традиций отечественных и мировых вырос социалистический гуманизм, став воистину «совестью планеты».
Последнее свое произведение – «Пирамиду» – Леонов назвал «романом-наваждением» и, как всегда, выполнил обещанное точно, хотя печаталось оно частями в «Нашем современнике» в черновом варианте, поскольку автор не успевал доработать роман, как ему хотелось, и все-таки согласился на публикацию, надеясь сделать поправки при подготовке книги. Как бы то ни было, но перед нами великое произведение великого писателя, и читать его следует без всяких оговорок. Колоссальный охват событий, исследуемых писателем, поражает воображение, пробуждает у опытного читателя многие воспоминания, а молодых приобщает к восприятию литературного произведения во всей возможной широкомасштабности, многосложной глубине, философской значимости. Противопоставление Добра и Зла, представленных в образах Дымкова, как бы сошедшего с иконы ангела, и профессора Шатаницкого, ушлого манипулятора людским сознанием, Дуни, напоминающей Беатриче, и Юлии Бамбалски, столь же претенциозной, сколь и бездарной актрисы, отражает мир планетарный и даже вселенский с главным и неизменным вниманием писателя к мечте человечества о совершенствовании социальных и духовных отношений между государством и обществом, между людьми как в их отдельности, так и в слитности, обозначающими понятие Народ.
Добирается Дымков и до Сталина, рассказывая ему о несовершенстве человека и находя у него понимание, больше того – Сталин, называемый в романе Хозяином, советуется с ним, «ангелом», излагая свои заветные мысли: «Октябрьская революция началась не позавчера, ее истоки теряются в еще дохристианской мгле, плохо доступной невооруженному уму, – говорит он. – Христианство возникло как утешительная надежда скорбящих на посмертное вознаграждение. Но уже к концу первого тысячелетия его обезболивающее действие стало настолько ослабевать, что разочарованье надоумило передовых мыслителей на осуществление проблематичного блаженства небесного по возможности в прижизненных пределах, на земле. Наиболее удобный момент для попытки такого рода представился лишь к концу второго тысячелетья, когда по техническим и прочим показателям новая общественная фаза оказалась почти рядом, правда, по ту сторону вполне неприступной скалы – в смысле серьезной биологической перестройки. Поначалу разумнее было несколько растянуть ее, чтобы глубже внедрилось в населенье посеянное зерно, кабы не опасенья, что все осложнявшиеся обстоятельства застигнут нас на перевале, до спуска в благополучную, вчерне уже освоенную разумом долину. Да и то – если раньше идея наша выгодно опиралась на подспудную веру здешних жителей в некое праведное царство, теперь расчет велся на близость цели, которая в условиях отчаянья делает подвиг нормой человеческого поведенья, а отравленные мечтой не чуют и боли к тому же...»
Чтобы лучше постигать смысловые параметры «Пирамиды», следует прочитать ее всю, а потом перечитывать по главам. Тогда во всю ширь и мощь увидятся и стилистические искания ранних рассказов, и политическая суть военных и послевоенных пьес, и публицистика разных лет, страстно познающая действительность, и романы и повести, сопряженные с могучим и многотрудным движением Советской державы к осуществлению мечтаний умов человеческих о праведном счастье на земле. Ради этого работал и Сталин, критично и самокритично относясь к вынужденным мерам жестокости во имя наилучшего: «Предвижу свою историческую судьбу. Посмертно побивая камнями усопшего тирана, потомки обычно не вникают в истинные причины его ожесточенья», – говорил он, уповая все же на «проницательного и великодушного летописца» и на то, что «на святой Руси, понимавшей социальную справедливость как уравниловку по горю-злосчастью, наличие упряжи и самовара всегда с избытком хватало для острой классовой неприязни. И так как высшим богатством людским принято считать осознанную память о прошлом, иначе сказать – ум, то истинная цена личности запросто читается в ее взоре». Так что наблюдающаяся сегодня тяга к положительному осмыслению истории советской власти в леоновском понимании свидетельствует о вдумчивом осмыслении новыми поколениями своих стремлений и поступков.
Герой Социалистического Труда, академик Академии наук СССР, лауреат Сталинской и Ленинской премий, Леонид Максимович Леонов оставил нам великое литературное наследство. Это наследство люди осваивают уже в иных, увы, неблагоприятных социальных условиях, сложившихся в результате антисоветского переворота. Но мечта о справедливом и счастливом будущем неизбывно живет в душах народов России, передаваясь от одного поколения к поколению другому. Писатель призывал не замыкаться в узеньком бытовом кругу, приглашал к жизни полнокровной и одухотворенной.
И нельзя не верить в обещание красноармейца из «Нашествия», отступающего на время под напором немецко-фашистских оккупантов: «Русские вернутся! Русские всегда возвращаются!» Как и нельзя не прислушаться в наши дни, когда разгулялись вовсю русофобы, к страстному призыву писателя в 1943 году: «Подымись во весь свой рост, гордый русский человек, и пусть содрогнутся в мире все, кому ненавистна русская речь и нетленная слава России!»
Так должно быть.
Так не может не быть.
Так и будет.
Эдуард ШЕВЕЛЁВ

http://sovross.ru/articles/1846/44171


Вернуться наверх
 Профиль  
 
 Заголовок сообщения: Re: О прошлом для будущего
СообщениеДобавлено: Пн авг 26, 2019 9:17 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 8454
Трудные пути сокровенного человека
Когда в перестроечные годы толстые журналы начали наперебой публиковать так называемую «запрещенную литературу» с гневными комментариями, мол, вот каких замечательных писателей «зажимала» советская власть, то в этих списках оказались как те, кто впрямь был скрытым антисоветчиком и русофобом вроде сочинителя песенки про космонавтов, так и те, кто подобных лиц не переносил на дух, будучи злоумышленно приписанным к их компании подобными же ненавистниками всего искреннего и подлинно патриотического.
Ну а если в стиле писателя присутствовало и сатирическое начало, тут уж фарисеям раздолье для интерпретации его произведения в нужном им направлении – и неважно, что автор борется вовсе не с советской властью, а с извращениями народной сути ее, выступает за очищение от пут неправедно привнесенных, не соответствующих характеру русского и советского народа. «Я со своих позиций не сойду никуда и никогда, – говорил Андрей Платонович Платонов. – Всё думают, что я против коммунистов. Нет, я против тех, кто губит нашу страну. Кто хочет затоптать наше русское, дорогое моему сердцу. А сердце мое болит. Ах, как болит!»
К губителям «нашей страны» Платонов относит и бюрократов, искажающих идеи коммунизма, подстраивая их для собственных дел, и бездумных исполнителей указаний начальства, и даже обычных обывателей, всецело поглощенных бытовыми интересами и особо не вникающих в смысл и назначение человеческой жизни. Страна представляется ему огромным мирозданием, где должны утверждаться честные и открытые отношения между людьми, социальная справедливость, благоприятные обстоятельства для производственного, научного и художественного творчества, двигающих общество к духовно-нравственным и социально-экономическим высотам. И если сегодня об этом пишут серьезные и объективные литературоведы, то вновь появилось, и немало, антисоветствующих истолкователей писательской и житейской судьбы Платонова, но, поскольку спорить с их односторонними выводами бессмысленно, обратим внимание читателя на гуманистическую и, следовательно, социалистическую направленность его произведений, художническая природа которых обусловлена классовой и трудовой принадлежностью автора. Недаром в статье «Культура пролетариата» (1920) он писал, что вслед за социальной революцией «сознание станет душой пролетария, а борьба с окружающими тайнами – его смыслом и благом жизни» и что «перед этим интеллектуальным переворотом мы сейчас живем и к нему готовимся»...
Его отец – Платон Фирсович Климентов – был машинистом паровоза и слесарем в железнодорожных мастерских Воронежа, членом ВКП(б), дважды Героем труда, мать – Мария Васильевна Лобочихина – занималась домашними делами. Андрей родился 28 (16) августа (хотя сам называл 1 сентября) 1899 года в многодетной семье, родившей 11 детей, из которых 5 выжили, помогал родителям, работая подсобным рабочим, слесарем, литейщиком, конторщиком, экспедитором; в 1919–1920 годах воевал в Красной Армии. Поступив в 1918 году на первый курс историко-филологического факультета Воронежского государственного университета, он через год перешел оттуда на электротехническое отделение Воронежского рабочего железнодорожного политехникума и впоследствии отлично показал себя в качестве инженера-изобретателя, выпустив брошюру «Электрификация». С успехом занимался как руководитель разных организаций гидротехники и мелиорации, все же ощущая неодолимую тягу к литературе. Первые рассказы – «Сережка» о мальчике-забияке (1917), «Очередной» (1918) о гибели в плавильне малолетки Вани, напечатанные в еженедельнике «Железный путь» вместе со стихотворением «Поезд», – были лишь пробой пера, а вот заметки, статьи, очерки в «Известиях Совета обороны Воронежского укрепленного района» и в «Красной деревне» уже проявили своеобычный стиль будущего писателя, соединяющего общемировое и коллективистское с личным и глубоко выстраданным.
Такова и его статья «Ленин». Владимир Ильич, как известно, всячески противился чествованию в связи с 50-летием со дня рождения своего, тем весомее, важнее, показательнее слова молодого Андрея Платонова, называющего великого вождя «первым работником русской революции, великим другом труда». С искренней взволнованностью Платонов пишет: «В этот день вся Красная Россия, все истомленные, заработавшиеся люди, в мастерских городов, на оттаявших пашнях, пусть все вспомнят его, всю свою жизнь горящего в нечеловеческом ежедневном труде за наше освобождение, за честную жизнь на земле. В непрерывной жертве и самоотречении он забыл про себя, слившись с интересами дела, которому отдался в юности... Вся его душа и необыкновенное, чудесное сердце горят и сгорают в творчестве светлого и радостного храма человечества на месте смрадного склепа, где жили – не жили, а умирали всю жизнь, каждый день, жили в мертвой тоске наши темные, загнанные отцы». Тогда Платонов высказал то, что позднее станут часто повторять многие другие: «Ленин – это редкий, быть может, единственный человек в мире. Таких людей природа создает единицами в столетия».
«В нем сочетались ясный, всеохватывающий, точный и мощный разум с нетерпеливым, потому что слишком любящим, истинно человеческим сердцем, – продолжает Платонов далее. – И все это сковано единой сверхчеловеческой волей, направляющей жизнь к определенным раз поставленным целям, не позволяющей склоняться и колебаться». Но главное, подчеркивает писатель, что Ленин «вперед узнал и высказал тайную, еще не родившуюся мысль, сокровенное желание миллионов трудового народа – и не одной России, а всего мира. Тайную и самую глубокую мечту о власти высшей справедливости на земле, которой оказалась, как показала жизнь, рабочая советская власть. Ленин не только первый заговорил об этой власти, но и начал работать, чтобы на самом деле такая власть была у трудящихся людей, пока не добился своего». Емко определяет Платонов лидерские качества Владимира Ильича: «Он наитием, чутьем предугадывает, как надо бороться в данную минуту, чтобы быть ближе к победе». И с четкостью обобщает: «Чуткость вождя и неиссякаемое озарение гения, избранника – вот что живо в Ленине и делает его нам родным и близким, вот что поражает наших врагов. Он и восставший, побеждающий народ – это одно», призывая всех людей и поныне: «И пусть с новою силой вспыхнет в наших сердцах пламя творчества радостной правды на земле!»
За действительное выдают свое желаемое те, кто пишет о якобы разо¬чаровании Платонова в «коммунистических иллюзиях». Сатира, к которой он вскоре обратился, выделялась на фоне ироничности писавших фельетоны коллег своей социальной всеохватностью, не склонной к избирательности тем и персонажей. «Мы уже привыкли к тому роду литературы, который был у нас в девятнадцатом веке и продолжился в веке двадцатом. Существуют определенные способы создания такой литературы, отвечающие нашему вкусу и нашему вниманию, – говорил Валентин Григорьевич Распутин. – Платонов совсем другой человек и писатель. Такое ощущение, что он пришел из таких глубин и времен, когда она, быть может, только-только начиналась и избирала русло, по которому направить свое течение. И где только-только начинался русский человек и русское мышление. Поэтому у него все «не по правилам» позднейшей литературы. Совсем другой мир – реальный и одновременно ирреальный; какое-то иное расположение слов и даже иные формы слов, иные мысли, еще не говорившиеся и не затвердевшие; иные у героев души, открывающиеся лишь чистому».
Соглашаясь с проницательностью этих суждений, нельзя не добавить, что платоновская изобразительность находилась в глубинном родстве с классическими традициями русской литературы, скажем, с М.Е. Салтыковым-Щедриным, о чем свидетельствуют и прямые совпадения в текстах: «…Чтобы построить деревенский колодец, техник должен знать всего Карла Маркса» (А. Платонов. «Город Градов»); «…Нынче, говорят, и свиней пасти, так и то Корнелия Непота (древнеримский историк и биограф, жил между 99-м и 24-м гг. до н.э. – Э.Ш.) читать надо» (М.Е. Салтыков-Щедрин. «Дневник провинциала в Петербурге»). Стихи Платонова «Голубая глубина» (1922) и ритмически, и композиционно явно перекликаются со стихами его великих земляков – Алексея Васильевича Кольцова и Ивана Саввича Никитина. В предисловии к ней Георгий Захарович Литвин-Молотов (Литвинов), партийный работник и редактор, друг и соратник Андрея Платонова, активно помогавший ему, отмечал, что перед нами «поэзия борьбы, огромного внутреннего напряжения, постоянной активности», а весьма и весьма требовательный Валерий Яковлевич Брюсов писал: «В своей первой книге стихов А. Платонов настоящий поэт, еще неопытный, неумелый, но уже своеобразный», чья емкая образность проявилась уже, например, в стихотворении 1918 года «Поезд»: «Вьется, вьется, вьется / Путь стальной змеей – / Встречный лес смеется / Дружною семьей… / Льется, льется, льется / Стон груди стальной, / И звонко раздается песнею родной…»
Неудачи с попытками вступить в партию из-за местных интриганов не поколебала идейных убеждений Платонова. Он пишет статьи «Коммунист принадлежит будущему», «Ответ мещанину», «Коммунизм в сердце человека», «Огни Волховстроя», рассказ «Как зажглась лампочка Ильича» о косности деревенского мышления, еще не способного сблизиться с революционными идеями, о расслоении села на непримиримые классы. После рождения 25 сентября 1922 года в семье сына Платона (с будущей женой Марией Александровной Кашинцевой он познакомился в 1920 году) писатель публикует рассказ «Потомки солнца», где в жанре фантастики описывает, как инженер Вогулов изобретает новый земной шар, в котором все движется с ускоренной энергией, но приходит к простому выводу, что «только любящий знает о невозможном, и только он смертельно хочет этого невозможного и сделает его возможным, какие бы пути ни вели к нему». В мае–июне 1926 года Платонов переезжает в Москву, надеясь на более полное исполнение своих литературных планов. Но одно дело участвовать воронежскому литератору в работе Первого съезда пролетарских писателей с правом решающего голоса и совсем иное – оказаться в центре повседневной писательской жизни, сосредоточенной в различных группах и группочках, непримиримых друг к другу, воюющих между собой, тогда как его вела, писал он Г.З. Литвину-Молотову, «долгая упорная детская мечта – стать самому таким человеком, от мысли и руки которого волнуется и работает весь мир ради меня и ради всех людей – и я каждого знаю, с каждым спаяно мое сердце».
В Москве Платонов сближается со сравнительно терпимой к разным эстетическим концепциям литературной группой «Перевал» и его журналом «Красная новь», но печатается и в «Октябре», где в 1929 году вышел рассказ «Усомнившийся Макар», вызвавший критический отзыв И.В. Сталина, на что мигом среагировал Л. Авербах в статье «О целостных масштабах и частных Макарах». В год, названный «великим переломом», сатирический рассказ этот, да еще с особенным платоновским стилем, воспринимался в прямом политическом контексте, хотя Лев Чумовой, живший «голым умом», напоминал Троцкого, да и Макар, больше заботившийся «не о хлебе, а о зрелищах», не был ему антиподом, и жили эти «два члена государства» не сами по себе, но «среди прочих трудящихся масс». Но таковы были тогда общественные обстоятельства, что сказанное наверху принималось к исполнению сообразно видению исполняющих, зачастую или не шибко грамотных, или действующих сознательно наперекор, опираясь при этом на «сигналы бдительных граждан». А вдобавок дружба с Борисом Пильняком, вскоре репрессированным (реабилитирован в 1956 году), соавторство в пьесе «Дураки на периферии» – и пошло-поехало. Отрицательное отношение критики приложилось по инерции и к повести «Впрок», где показаны в ироничном плане перегибы в коллективизации крестьянских хозяйств. Однако в 1933 году Андрея Платоновича включили в число писателей, изучавших жизнь после революции в Туркменистане; в результате двух поездок туда он напишет рассказ «Такыр» и повесть «Джан» – о распространении идей революции среди восточных народов, полностью опубликованную, правда, лишь в 1964 году.
Произведения Платонова конца 20-х – начала 30-х годов становятся, тем не менее, заметной и неотрывной частью советской литературы: сатирическая повесть «Город Градов», разоблачающая туповатых бюрократов, исповедующих «принципы обезличивания человека с целью перерождения его в абсолютного гражданина с законно упорядоченными поступками на каждый миг бытия», научная фантастика «Эфирный тракт» – повесть из времен царя Петра Первого, однако навеянная периодом работы писателя инженером-мелиоратором в Тамбове, «Ямская слобода» – из истории родных мест, «Сокровенный человек» – о Гражданской войне, когда крестьяне в поисках лучшей доли идут на смерть, в отличие от белых офицеров, заботящихся о себе, а также отрывки из «Чевенгура». Не оставляет писатель и публицистику, печатая статьи под псевдонимами Ф. Человеков и А. Фирсов об А.С. Пушкине, Э. Хемингуэе, К. Чапеке, А.С. Грине, Н.А. Островском, К.Г. Паустовском, а в 1937 году выходит книга прозы Платонова, где собраны многие лучшие его вещи. В предвоенное время он пишет повести и рассказы «Ювенильное море», «Фро», «В прекрасном и яростном мире», «Бессмертие», заслужившие похвал со стороны коллег, «Старый механик» – именно здесь герой произносит ставшую знаменитой фразу: «А без меня мир неполный». Неожиданный арест пятнадцатилетнего сына Платона за политический проступок и осуждение на десять лет чуть было не выбили Андрея Платоновича из писательской колеи, если бы не Шолохов, который разговаривал об этом со Сталиным, после чего Платона вернули домой.
Нападение немецко-фашистских варваров на Советский Союз всколыхнуло патриотические чувства советского народа, сплотив и тех, у кого был коммунизм в сердце, и тех, кто сомневался, и тех, кто сопротивлялся поначалу. «Великая Отечественная война 1941–1945 годов» – термин нынче почему-то малоупотребляемый и в коммунистической прессе – верно передает исторический размах битвы русского народа и других народов СССР с гитлеровским нашествием. Находясь в Уфе, Андрей Платонов написал рассказы «Броня», «Неодушевленный враг», «Крестьянин Ягафар», пьесы «Без вести пропавший», «Избушка возле фронта». В июле 1942 года он в звании капитана едет с удостоверением газеты «Красная звезда» на фронт. «Платонов был человеком мужественным, самоотверженным, – вспоминал главный редактор Д. Ортенберг. – Он обходил штабы фронтовые, армейские, даже дивизионные, не задерживаясь там, а свой путь держал в полк, в батальоны, в роты, в окопы, в блиндажи наши, встречаясь с героями своих очерков, вел с ними беседы, составлял анкеты, брал интервью. Платонов любил слушать. Через отдельные реплики, слова он понимал, чувствовал настроение бойца, его душу. Вот почему он и рвался на передний край, где по-настоящему можно было увидеть боевую жизнь людей...»
В военные годы вышло несколько сборников его прозы, а свеженаписанные очерки и рассказы Платонов публиковал и в журналах «Знамя», «Октябрь». Один из лучших рассказов о войне – не только у него самого, но и вообще в советской литературе – «Оборона Семидворья» – написан был в 1943 году и напечатан в №№ 5–6 «Знамени» (вспомним, что 4 января 1943 г. умер от туберкулеза Платон, а 11 октября того же года у Платоновых родилась дочь Мария). Изображая, казалось бы, обычный эпизод войны, писатель всесторонне передает чувства и мысли главного героя – лейтенанта Агеева, выразительно рисует его портрет: «Прежде он был моряком, потом его спешили в составе морского экипажа, и он пошел воевать по степям и равнинам, не зная до сей поры ни ранения, ни смерти. Он был велик ростом, но родители его родили, а земля вскормила столь прочным существом, что никакое острие нигде не могло войти в его твердо скрученные мышцы, – ни в руки, ни в ноги, ни в грудь, никуда. Пухлое лицо Агеева имело постоянно кроткое, доверчивое выражение, отчего он походил на переросшего младенца, хотя ему сравнялось уже двадцать пять лет; но маленькие карие глаза его, утонувшие под лбом, светились тлеющими искрами, тая за собой внимательный и незаметный разум, опытный, как у старика». Он «давно понял, что на войне бой бывает кратким, но труд долгим и постоянным».
Разнообразны и характеры красноармейцев: старшина Сычев смотрит на войну «как на хозяйство, в котором, как хлеб в колхозе, должна в изобилии производиться смерть неприятеля, и он аккуратно считал и записывал труд своей роты по накоплению нашего врага». О других, погибших, Агеев говорит: «Товарищи, четырех из нас нет. Они уснули долгим сном, наши бойцы. Антонов мог писать стихи в газете, в нем умер Пушкин, не написавший главных сочинений. Петенко мог быть великим ученым-механиком, он имел медаль Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, и в уме его погиб такой же великий машинист, как Уатт или Ползунов, о которых я вам читал вслух по книгам, когда мы стояли в резерве», и наставляет живых: «Помни – смерти нет, если мы отстоим нашу Родину, где живет истина и разум всего человечества». Смертельно раненный, Агеев всматривается в восходящее солнце: «Ничего, – решил он, – хоть ты не потухай!» – автор же замечает: «И когда его предсмертный изнемогший дух снова возвысился в своей последней силе, чтобы и в гибели рассмотреть истину и существовать согласно с ней, у него появилось предчувствие, что мир обширнее и важнее, чем ему казалось дотоле, и что интерес и смысл человека заключается не в том лишь, чтобы обязательно быть живым. И в отречении своем от уходящей жизни Агеев доверчиво закрыл глаза».
Сегодня настала пора освободиться от штампов зарубежных и местных антисоветчиков, истолковывающих произведения Платонова так, чтобы приблизить его к своим неблаговидным целям и скомпрометировать идеи коммунизма, делая вид, будто сатира вовсе и не сатира, а, мол, реализм, и попирая, таким образом, особенности литературных жанров. Нет, в «Чевенгуре» автор показывает не «трагедию идеалиста, отрицающего абсолютные нравственные нормы, верующего в утопию социализма и в итоге бессмысленно приносящего себя в жертву этой утопии», как пишет М. Геллер (Париж, 1972 и 1982 гг.), а поиски героем лучших путей к человеческому благоденствию, и он гибнет не зря, но именно в этих поисках. В гротескно-философском с элементами реализма романе «Котлован» изображены неудачи, которые могут быть с людьми, если каждый не будет жить осмысленно, бороться за настоящее и предстоящее не сугубо эгоистически, ощущая лишь «общую грусть земли и тоску тщетности», и не исподволь, а среди подлинно свободных и думающих борцов.
В рассказе «Афродита» Платонов верно говорит: «Советская Россия тогда только начала свою судьбу. Народ направился в великий безвозвратный путь – историческое будущее, куда еще никто впереди него не шествовал». Недаром после войны он обращается к обработке русских народных сказок, где ищет исконные связи неразрывного сознания русского народа, отображает извечную мечту о справедливой жизни и свободном труде, изданные при заботливом содействии Михаила Александровича Шолохова, который всегда поддерживал его – и когда умер сын Платон, и когда писатель, прикованный к постели, угасал...
Андрей Платонович Платонов остался верен идеалам молодости, лишь уточняя их содержание и делая поправки на текущее время. Скончался он 5 января 1951 года, похоронен на Армянском кладбище, где теперь покоятся жена Мария Александровна, сын Платон и дочь Мария, это рядом с православным Ваганьковским кладбищем. На могиле его установлен черный мраморный обелиск, в Воронеже – памятник в рост, на домах, где он жил, – мемориальные доски. В некрологе, подписанном ведущими советскими писателями, названы этапы его литературной работы, в заключение говорится: «Андрей Платонов был кровно связан с советским народом. Ему посвятил он силы своего сердца, ему отдал свой талант».
Таким видится творчество писателя и сейчас.
Такой была его гражданская позиция.
Так поступал он, как и писал.

Эдуард ШЕВЕЛЁВ

http://sovross.ru/articles/1884/45428


Вернуться наверх
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 44 ]  На страницу Пред.  1, 2

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 6


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
cron
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB