Высокие статистические технологии

Форум сайта семьи Орловых

Текущее время: Пт июн 21, 2024 12:35 am

Часовой пояс: UTC + 3 часа




Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Книга о Геннадии Андреевиче Зюганове
СообщениеДобавлено: Чт апр 04, 2024 8:43 pm 
Не в сети

Зарегистрирован: Вт сен 28, 2004 11:58 am
Сообщений: 11376
У последней черты. Глава шестая
03.04.2024

Приложение «Отечественные записки» к сегодняшнему номеру «Советской России» представляет книгу о Геннадии Андреевиче ЗЮГАНОВЕ, которую издает «Молодая гвардия» в серии «Жизнь замечательных людей. Биография продолжается…»
Портрет крупного государственного деятеля современности Г.А. Зюганова, вошедшего в большую политику более трех десятилетий назад, мало кого оставит равнодушным…
Зюганова воспринимают по-разному. Авторы посвящённых ему многочисленных публикаций нередко упоминают о полярных расхождениях в оценке его человеческих качеств: у одних он вызывает симпатии и уважение, у других — раздражение и даже ненависть. Подобное утверждение хотя и соответствует действительности, но мало о чём говорит. Отношение к нему значительно сложнее, потому что оно аккумулирует мнения миллионов людей, их субъективные представления и ожидания, которые, естественно, оправдываются далеко не всегда и не во всём. Уже одно это обстоятельство неизбежно порождает конфликт восприятия, чем пользуются средства массовой информации, создавая портрет публичного политика, имеющий мало общего с оригиналом. Как-то во время съемки на телевидении политической дискуссии один из операторов поделился с Геннадием Андреевичем «секретами» своей профессии: «Я могу любого из вас сделать и Аленом Делоном, и обезьяной». И делали. В соответствии с политическими заказами.
Если раньше любой известный человек вопреки своей воле мог стать заложником обстоятельств, непредвиденных событий либо банальных интриг, то в наше время он попадает в куда более сильную зависимость от информационного поля, оказывающего колоссальное воздействие на окружающую его действительность. Зюганову приходится жить и работать во враждебной информационной среде, более того, в условиях жёсткой информационной блокады. Поэтому нет ничего необычного в том, что существует такой большой разброс противоречивых мнений о нашем герое. Но подавляющее большинство противоречий — не в Зюганове, а вокруг него. Сам Геннадий Андреевич логичен, последователен и понятен. Кстати, последнее качество многие его противники часто пытаются обернуть против него же и представить как «предсказуемость», которая якобы делает его «удобным» для властей. При этом о подлинном характере взаимоотношений между «предсказуемым» Зюгановым и правящими режимами предпочитают не упоминать. А ведь даже в относительно «мирные» периоды развития политических событий в стране против него и КПРФ не стихала беспощадная война на полное уничтожение, которая с удвоенной силой разгоралась во время подготовки и проведения очередных думских и президентских выборных кампаний. Чем ближе очередные выборы — тем сильнее разгорается пламя нового сражения. И тем больше попыток представить Зюганова в неприглядном свете.
Можно, конечно, заронить в души людей семена сомнений и недоверия. Однако в современной, весьма изменчивой политической жизни есть одна неопровержимая данность, с которой нельзя не считаться: что бы о Зюганове ни говорилось, какая бы ложь ни распространялась вокруг него, его имя вот уже на протяжении полутора десятилетий в общественном сознании прочно связывается с самым устойчивым и последовательным оппозиционным движением, единственной в стране массовой левой партией, ясно сознающей своё предназначение, суть которого выражена в её названии — коммунистическая. Может, кому-то это и не нравится, но подавляющее большинство населения страны видит в Зюганове единственного человека, сумевшего реально сплотить вокруг себя коммунистов России и представителей широких патриотических кругов.
Опять-таки не будем судить, хорошо это или плохо, но другие руководители организаций, принадлежащих к левому крылу или считающих себя таковыми, широким массам или вообще неизвестны, или люди имеют
о них довольно смутное представление. Как, например, о Сергее Глазьеве, который сначала под крылом КПРФ создал себе имидж публичного политика левого толка, а оперившись, сколотил в 2003 году в противовес Компартии предвыборную коалицию с притягательным для россиян названием — «Родина». Туман, впрочем, рассеялся, лишь только стало известно, что Глазьев руководствовался отнюдь не патриотическими побуждениями, а указаниями из Кремля — отсечь у КПРФ как можно больше сторонников и на очередных думских и президентских выборах забрать у нее максимальное количество голосов. Надо отдать ему должное: Глазьев показал себя способным исполнителем замыслов кремлёвских политтехнологов. Правда, выполнив поручение, почувствовал себя не у дел и поэтому был пессимистичен: «Самым важным событием с точки зрения перспектив развития политического процесса стало окончательное закрытие Народно-патриотического союза “Родина”, составные части которого “ушли” сегодня в разные политические партии. Таким образом, накануне очередного избирательного цикла власть выполнила задачу по дезорганизации патриотической оппозиции, что влечёт за собой отсутствие реальной политической конкуренции». После этих слов закономерен вопрос: а разве не сам он был главным действующим лицом, через которое и осуществлялся раскол патриотических сил?
Реальность сегодняшнего дня такова, что тяжёлое бремя лидера левых сил, отягощённое не только неизбежными для политического деятеля собственными ошибками и просчётами, но и грузом проблем, унаследованных Компартией из прошлого, Зюганову приходится нести на себе чаще всего в одиночку. А кроме того, вынужден он тащить за собой ещё целый воз всяческого хлама минувших лет, который упорно — кто исподтишка, а кто и в открытую — подбрасывают ему недоброжелатели как справа, так и слева. Причём те, кто слева, обычно выполняют эту работу с энтузиазмом и временами даже с каким-то странным упоением.
Не секрет, что с первых дней существования КПРФ между ней и другими, близкими ей по крови и духу движениями и объединениями обозначились идейные и тактические расхождения, вызванные различным пониманием новых исторических условий и задач, доселе неведомых практике коммунистического движения. Остроту разногласий в какой-то степени сгладила внушительная победа КПРФ на думских выборах 1995-го и президентская кампания 1996 года, подтвердившие правильность выбранного партией курса и продемонстрировавшие огромный авторитет Зюганова среди широких слоёв трудящихся и интеллигенции. Однако развить успех коммунистам тогда не удалось — наступила полоса тяжёлой и затяжной борьбы с установившимся в стране режимом, сумевшим к концу девяностых годов укрепить свои позиции во всех ветвях власти.
Именно в этот период критика Зюганова и других руководителей КПРФ со стороны радикальных марксистов стала все чаще выходить за рамки элементарной партийной этики, приобретать характер личных «разборок», далёких от интересов общего дела. Объективно это играло лишь на руку правящим силам, упрощало задачи Кремля по расчленению и поэтапному уничтожению левой оппозиции, так как подрывало авторитет её идейного ядра и главного оплота. К тому же ортодоксальная марксистская риторика соперников КПРФ на левом фланге не находила желаемого отклика в массах, чаще вызывала прямо противоположный, отталкивающий эффект, что в конечном счёте значительно сужало социальную базу сопротивления антинародному курсу официальных властей.
Вместо того чтобы разобраться, почему их лозунги не воспринимаются современным рабочим классом, трудящимися массами, ультралевые марксисты свою нереализованную энергию направили на бессмысленную идейную борьбу с Зюгановым. А он, к их великому неудовольствию, никак не желает возвращаться в прокрустово ложе привычных догм, считая, что линейное воспроизведение опыта прошлого может привести только к прошлому.
К чести Геннадия Андреевича, на выпады в свой адрес, как бы ни были они несправедливы и оскорбительны, он обычно не отвечает, полагая, что время само все расставит по своим местам. К тому же стыдно на глазах у политических противников и массы несведущих людей разводить публичную склоку. Да и жаль на бесплодные дискуссии тратить время, которое можно употребить куда как с большей пользой — ведь его оппоненты для себя давно уже всё доказали и переубедить их в чем-либо невозможно.
В этом лишний раз можно было убедиться, взяв в руки увесистую книгу Надежды Гарифуллиной с откровенно злобным названием — «Анти-Зюгинг». Гневные эмоции, которым, кажется, тесно даже в объёмном томе, полностью вытеснили из него здравый смысл, в результате чего автор оказался не в ладу с реальностью. Например, книгу, датированную 2004 годом, венчает призыв: «Коммунисты Советского Союза, соединяйтесь! Соединяйтесь в свой испытанный в боях, мирных и ратных сражениях авангард — единую Коммунистическую партию Советского Союза». От подобных несуразностей рябит в глазах. Скажем, цитируется Зюганов, который в июне 1991 года заявил, что в целом курс на высвобождение инициативы и развитие демократии в стране был взят верный, но вот только осуществлялся он крайне непоследовательно, что и привело страну на грань национальной катастрофы, к обнищанию основной массы трудящихся. И тут же следует возмущенный комментарий Гарифуллиной: «О каком обнищании основной массы трудящихся можно было говорить в 1991 году, когда все основные продукты всё ещё стоили в прямом смысле слова копейки?» Трудно поверить, действительно ли автор забыла о том, что у нас тогда в магазинах — хоть шаром покати, а после павловских реформ при астрономическом взлёте цен население потеряло практически все сбережения, и пределом мечтаний большинства людей было в то время несколько пачек макарон, припрятанных на чёрный день.
Поражает непоколебимая вера автора в абсолютную непогрешимость КПСС, хотя она на крутом историческом переломе не оправдала надежд миллионов людей. Но вместо того чтобы попытаться осознать глубинный характер причин поражения партии и развала СССР, Гарифуллина обрушивается на Зюганова и его сподвижников, пытающихся критически осмыслить советское прошлое. Изобличаются «оппортунисты» главным образом с помощью наборов хрестоматийных цитат из старых вузовских пособий по научному коммунизму и учебников по основам политических знаний для слушателей политкружков.
Всё же Гегель знал, о чём говорил, когда утверждал, что история учит тому, что она ничему не учит. А русский историк Василий Осипович Ключевский позднее дополнил: ничему не учит, а лишь наказывает за незнание её уроков. (Уж простят нас некоторые сверхубеждённые марксисты: первый был идеалистом, второй примкнул к кадетам.) К сожалению, за твердокаменность одних чаще расплачиваются другие…
Когда огульная критика лидера КПРФ ведётся с позиций закоснелых псевдомарксистских догм, жалко не Зюганова. Он, в конце концов, здравомыслящий политик, способный постоять за себя. Тень ложится на нашу историю, на Ленина, чья деятельность и без того подверглась в «новой» России чудовищному искажению. Помнится, в годы перестройки известный писатель Владимир Солоухин издал книгу о Ленине, представляющую того в самом неприглядном свете. Подготовлена эта книга была на основе одного, 36-го тома из Полного собрания сочинений Владимира Ильича. В ней обильно цитировалось написанное и произнесенное Лениным в марте — июле 1918 года, когда молодая Республика Советов переживала тяжелейший период своего становления: в результате интервенции империалистических держав, развязавших в стране Гражданскую войну, именно в это время она утратила три четверти своей территории. Кстати, состоявшееся в январе 1921 года в Париже Совещание членов бывшего Учредительного собрания под эгидой Милюкова и Керенского отмечало, что внутренняя контрреволюция сознательно пошла на приглашение иностранных войск, хотя и отдавала себе отчёт в предательстве национальных интересов. Между тем Красная армия воевала за спасение, целостность
и свободу Отечества, вела по форме гражданскую, а по содержанию — национально-освободительную войну, что и обеспечило ей поддержку подавляющего большинства народа. Понятно, что накал беспощадной борьбы не на жизнь, а на смерть отразился и в ленинских работах этого периода. Однако на выдержках из них была предпринята попытка создать обобщённое представление об образе пролетарского вождя, характере его теоретического наследия, сущности Советского государства.
Предвзятость и несостоятельность этой книги для людей более или менее образованных очевидны. Но её автор в предисловии хотя бы признаётся, что раньше он вообще не открывал Ленина. Те же, кто больше всех твердит о своей верности ленинским идеям, очевидно, считают себя знатоками его наследия, но упорно не желают замечать многократных предостережений Владимира Ильича от начётничества и догматического толкования марксизма. И что особенно опасно, продолжают бездумно переносить на современную действительность то, что преследовало исключительно тактические или частные задачи, было применимо только к конкретным историческим условиям эпохи, от которой нас отделяет уже целое столетие. Ведь цитаты, формулировки и тезисы, выхваченные из своего времени, лишённые живой связи с реальными событиями и явлениями, наконец, вырванные от контекста тех или иных теоретических работ и предлагаемые в качестве готовых рецептов на сегодняшний день, могут сослужить недобрую службу. В иных случаях они действительно не только способны повергнуть в замешательство, но и привести в состояние трепетного ужаса любого нормального человека, сыграть на руку тем, кто давно подбирается к Красной площади, Мавзолею В. И. Ленина.
Особенно недопустимы попытки «теоретических» обобщений, основанных на опыте большевиков в эпоху Октября и первых лет советской власти. Неслучайно, что на этот счёт мы находим много разумных предостережений в современных работах Зюганова. Вот, например, одно из них: «В том-то и заключается характернейшая особенность Октябрьской революции, что её конкретные шаги диктовались не только и не столько доктринальными соображениями, сколько касаниями “стенок” весьма узкого “коридора”, по которому приходилось идти. Был жёсткий прагматизм и столь же жёсткие, соответствующие военной обстановке методы, позволившие удержать экономику на краю пропасти и получившие впоследствии название “военного коммунизма”. Только никакого идеала из них партия в целом не делала, хотя в её рядах было немало тех, кто впопыхах принимал его за идеал. Поворот к нэпу это только подтвердил».
И действительно, именно в экономической политике того времени наиболее ярко отражаются глубина, гибкость и прозорливость ленинской мысли. И её последовательность. Чрезвычайная обстановка Гражданской войны вынудила спасать экономику, минуя товарно-де-нежные отношения. Но «скачка к коммунизму», о котором мечталось многим нетерпеливым коммунистам из ленинского окружения, не случилось. Даже им стало ясно, что товарно-денежные отношения нельзя «отменить» декретами. Руководители страны сумели тогда вовремя сделать надлежащие выводы и в считаные месяцы предприняли энергичные меры по переходу к новой экономической политике. И страна стала оживать буквально на глазах. Ленин прекрасно понимал, что в условиях, когда обостряющееся противоборство грозит самому существованию России, надо уметь находить компромиссы, чтобы обеспечивать развитие государства и выживание нации. Подобные компромиссы могут не только носить тактический характер, но и иметь длительную историческую перспективу. В тех случаях, например, когда встаёт вопрос о господствующих в обществе производственных отношениях, жизненности тех или иных форм собственности.
Чаще всего на левом фланге политических течений почему-то возмущаются утверждением Зюганова о том, что КПСС, обретя монополию на власть и присвоив себе абсолютное право на истину, уверовала в незыблемость одной, общественной, формы собственности, создав тем
самым объективные предпосылки сначала стагнации, а затем и развала экономики СССР. КПРФ, в отличие от других коммунистических организаций, сумела сделать из этого самые серьёзные выводы. Сегодня в её программе прямо записано, что нельзя какую-либо форму собственности отвергать декретом, пока она не выработала полностью свой ресурс, так же как нельзя навязывать обществу однопартийную систему правления, превращать свою идеологию в единственную. Но при этом, что, кстати, постоянно подчёркивает Геннадий Андреевич, Компартия выступала и выступает за ведущую роль общественной формы собственности во всём её разнообразии — от государственной до кооперативной.
Нет ничего более нелепого, чем стремление доказать на этом основании недоказуемое, а именно то, что КПРФ лишила себя права называться «коммунистической» и изменила марксизму. Обращает на себя внимание, что и левые радикалы, и правые идеологи смыкаются в безуспешных попытках решить одно и то же не имеющее решений уравнение — поставить российскую Компартию на одну доску с современными буржуазными партиями социал-демократического толка. Причина такого единодушия понятна: и те, и другие мечтают увести из-под влияния КПРФ широкие массы трудящихся, связывающих с коммунистическими идеалами свои надежды на завтрашний день. И тем, и другим не дает покоя, что КПРФ ищет и, главное, находит выходы из исторических тупиков, в которые её пытаются затолкать.
Конечно, этот поиск сопряжён с неизбежными ошибками, просчётами и неудачами. Но ведь кто-то должен отвечать на вызовы новой эпохи, не полагаясь на устаревшие оценки общественных явлений, не уповая на подсказки и советы тех, кто до сих пор пытается отыскать в наборах революционных постулатов рецепты на любой случай современной жизни. Впрочем, сторонников марксизма, привыкших маршировать одним, раз и навсегда заданным курсом, в коммунистическом движении хватало во все времена. Именно им было в своё время адресовано предостережение Сталина: «Нельзя требовать от классиков марксизма, отделённых от нашего времени периодом в 45—55 лет, чтобы они предвидели все и всякие случаи зигзагов истории в каждой отдельной стране в далёком будущем. Было бы смешно требовать, чтобы классики марксизма выработали для нас готовые решения на все и всякие теоретические вопросы, которые могут возникнуть в каждой отдельной стране, спустя 50—100 лет, с тем чтобы мы, потомки классиков марксизма, имели возможность спокойно лежать на печке и жевать готовые решения».
Предостерегая от упрощённого понимания своих идей, Маркс говорил: «Я знаю только одно, что я не марксист». Ленин по этому же поводу писал: «Никто из марксистов не понял Маркса У века спустя». Вряд ли мы лучше стали разбираться в марксизме по прошествии ещё одного столетия — всё, что с нами происходило в течение последних двадцати лет, свидетельствует как раз об обратном. Помнится, как в самый разгар перестройки, в 1989 году, вышла в свет книга С. Платонова «После коммунизма» с попытками разобраться хотя бы в части теоретического наследия Маркса. В ней предложено читателям вникнуть в суть таких, казалось бы, известных работ, как «Экономическо-философские рукописи 1844 г.», «Святое семейство» (написана вместе с Энгельсом), «Немецкая идеология». Результаты этого, безусловно, полезного начинания повергли тогда читающую и думающую публику в настоящее смятение. Для многих марксистские истины, которые в общем-то никогда и ни от кого не скрывались за семью печатями, стали подлинным откровением. Оказалось, например, что, по Марксу, победа пролетарской революции и развитие производительных сил в рамках социализма есть не уничтожение частной собственности, а лишь начальный шаг к этому, её «упразднение». Что коммунизм — это не «идеальный способ производства», а историческая эпоха, включающая целый ряд способов производства. Что «как таковой коммунизм не есть цель человеческого развития», а свободное развитие каждого и всех воплотится только в последующей эпохе «положительного гуманизма».
Может быть, в сравнении с «крамольностью» идей самого основоположника марксизма, «ревизионизм» Зюганова и КПРФ в целом будет представляться «настоящим марксистам» не столь пугающим. К тому же наиболее пытливых из них ждёт ещё немало подобных «сенсационных» открытий и на страницах трудов В. И. Ленина.
Мы же пока от теории вернёмся к практике, поскольку нашего героя часто обвиняют не только в идейных заблуждениях, но и, как мы уже говорили, в небезупречной практической деятельности, вплоть до склонности к сотрудничеству с чуждыми пролетариату классами и элементами. Нельзя, к примеру, обойти вниманием созданный задним числом и будоражащий воображение наивных людей миф о том, что Зюганов несёт значительную долю ответственности за развал КПСС и СССР. Причём, — ну надо же такое придумать! — наряду с Горбачёвым, Яковлевым и Ельциным. Трудно в это поверить, но ему вменяется в вину даже активное участие в создании Коммунистической партии РСФСР.
Идея образования в России республиканской организации КПСС была выдвинута в начале 1990 года на съезде Объединенного фронта трудящихся и подхвачена большой группой ленинградских коммунистов. Их инициативу созыва съезда российских коммунистов тогда поддержали действительно не все. Во-первых, как и следовало ожидать, раздражение и противодействие она вызвала у горбачёвского окружения, вполне обоснованно усмотревшего в ней стремление оппозиционных и патриотических сил к организационному сплочению, угрозу своему господствующему положению в КПСС. Неудивительно поэтому, что против консолидации коммунистов России резко выступил А. Н. Яковлев, организовав в «демократических» СМИ мощнейшую пропагандистскую кампанию. Сопровождалась она обвинениями сторонников создания Компартии России в «расколе» КПСС и поголовным навешиванием на них ярлыков «великодержавных шовинистов».
Кроме того, многие коммунисты из союзных республик опасались, что образование КП РСФСР может усилить центробежные тенденции, захлестнувшие национальные окраины страны. Были сомневающиеся в целесообразности такого шага и в российских регионах, которые в целом активно поддержали инициативу ленинградцев.
Надо сказать, что идею создания российской Компартии никто не изобретал и не выдумывал. Она давно витала в воздухе, отражала назревшую жизненную потребность и отвечала интересам не только россиян. То, что структура КПСС как исторически сложившейся системы государственно-политического управления не отвечала реальным задачам социально-экономического развития страны, тормозила решение проблем гармоничного развития национальных отношений, стало ясно ещё в послевоенные годы. Вопрос этот неоднократно поднимался снизу и обсуждался в верхних эшелонах власти. Откликом на эту назревшую потребность явилось, например, создание в 1956 году республиканской газеты «Советская Россия». Однако до принципиальных организационных решений дело так и не дошло — Хрущёв затеял иную, совершенно бессмысленную реорганизацию партийно-государственной структуры, поделив её на две части — промышленную и сельскую. От волюнтаристской политики страдала, в первую очередь, Россия — заступиться за неё, за её интересы было некому. Если даже её территориальная целостность для союзного центра представлялась чем-то несущественным (яркий пример тому — судьба Крыма), что уж говорить о приоритетах экономического и социального развития. Коренные области Российской Федерации, питавшие национальные окраины, Сибирь, Дальний Восток, служившие для развивавшихся районов основным источником человеческих ресурсов, квалифицированных кадров учителей, врачей, землепашцев, строителей, геологов, — сами оставались на положении бедных родственников.
Когда Зюганов поездил по Союзу, посмотрел на другие регионы, он был просто обескуражен тем, насколько бедной и необустроенной оказалась по сравнению с ними его родная Орловщина. Впрочем, и земли соседствующих с ней других российских областей, мягко говоря, не были избалованы заботой центральной власти. А ведь кроме всего прочего эти края были обезлюжены и истерзаны войной. Но средства в послевоенные годы направляли куда угодно и на что угодно, но не вложили в сердцевину России. Не сомневается Геннадий Андреевич, что использование экстенсивных методов развития тоже было обосновано — без этого невозможно было бы поднять страну. Но наряду с освоением целины следовало бы подумать и о возрождении срединных российских земель, о том, как обеспечить максимальное развитие Центрального, Волго-Вятского, Центрально-Чернозёмного, Северокавказского регионов, которые вкупе с рядом других областей России обладали не только огромным промышленным потенциалом. В них издавна сложились богатые традиции земледелия и животноводства, и они были способны прокормить не только себя, но и всю страну, обеспечить её курской пшеницей, вологодским маслом, тверским льном, орловскими яблоками… Если бы сюда вложили необходимые средства и создали соответствующую инфраструктуру, получили бы не только экономический эффект — социально-психологическая атмосфера и в России, и в целом в стране была бы намного здоровее.
Бездарные реформы периода перестройки ещё больше обострили эти проблемы. Россия стремительно утрачивала роль опоры, объединяющего и цементирующего начала СССР, приобретая облик аморфного административного образования. Те, кто пережил это время, помнят, что вопрос о создании Компартии РСФСР был поднят сначала даже не в партийных кругах. Впервые о необходимости собственного сильного партийного центра заговорила российская общественность, обеспокоенная не только развалом экономики, крушением традиционных устоев и общественных институтов, но и невиданным разгулом русофобии. И лишь позднее эту необходимость осознало подавляющее большинство российских коммунистов, не желавших более оставаться на положении беззащитных и бесправных заложников политики Горбачёва, его путаницы и деструктивных действий. Положение усугублялось ещё и тем, что некоторые руководители союзных республик и республиканских парторганизаций, пользуясь всеобщей неразберихой, всё упорнее тянули одеяло на себя в ущерб и общесоюзным, и российским интересам. Впрочем, кого-то из них понять было можно: надежды на то, что терпящий бедствие общий корабль можно сохранить на плаву, оставалось всё меньше — люди, стоявшие на капитанском мостике, упорно вели его на рифы. Внутрипартийные противоречия между окраинами и центром стали выходить за рамки рабочих разногласий и приобретали угрожающие масштабы, необратимый характер. К примеру, ещё в декабре 1989 года съезд Компартии Литвы объявил о своей независимости от КПСС. Сепаратистские тенденции проявились и в ряде других парторганизаций союзных республик.
Конечно, Горбачёв прекрасно понимал, что Компартия России будет, прежде всего, партией сопротивления его курсу. Но на этот раз ему не удалось ни заболтать назревшую проблему, ни предотвратить её решение путём образования в декабре 1989 года Российского бюро ЦК, которое он сам же и возглавил. Позицию Горбачёва изложил в своих воспоминаниях один из его ближайших сподвижников по политбюро Вадим Медведев. «Организационное оформление Компартии России и образование ею Центрального Комитета, — пишет он, — означали бы появление второго центра партии, который, опираясь на абсолютное большинство, мог бы предопределять политику и решения партии в целом, с чем другие компартии вряд ли примирились бы. В партийных делах курс был взят на то, чтобы с учётом общественного мнения создать некие партийно-организационные структуры в Российской Федерации, не доводя дело до создания самостоятельной компартии, и дать поработать времени. Именно в этом смысл решения декабрьского (1989 г.) Пленума ЦК о создании Российского бюро ЦК и некоторых российских структур в аппарате ЦК КПСС. В дальнейшем, однако, на этих позициях удержаться не удалось: под напором общественного мнения пришлось их сильно корректировать, как говорят, “вплоть до наоборот”».
Медведев прав, рассуждая о неизбежности возникновения в партии второго центра. Этот центр был нужен честным коммунистам как воздух. Но только нужен он был для того, чтобы консолидировать борьбу с другим центром — с тем, в котором засели предатели и перевёртыши, где, кстати, обосновался и сам Медведев. Для компартий других республик этот шаг не таил никакой угрозы. Лукавит Вадим Андреевич, утверждая, что российские коммунисты получали возможность предопределять политику всей партии: в любом случае, со своим ЦК или без него, на партийных съездах их представители составляли абсолютное большинство.
Во всех дискуссиях на эту тему бросается в глаза, что путаница создается вокруг одного элементарного вопроса — о статусе КП РСФСР. Лишь только он проясняется, сразу же обнаруживается несостоятельность всех рассуждений о «расколе» — ведь изначально речь шла не о создании какой-то принципиально новой, независимой партии, а об образовании республиканской, территориальной организации в составе КПСС. Коммунисты, выступившие инициаторами созыва российского съезда и занимавшиеся его подготовкой, иначе этот вопрос и не ставили. Разумеется, нашлось немало и таких, кто попытался под шумок протащить в партию свои раскольнические идеи. Так, на Учредительном съезде КП РСФСР выяснилось, что представители «Демократической платформы» хотели бы видеть российскую Компартию не массовой политической организацией, а парламентской партией буржуазного типа, своеобразным противовесом КПСС. Не найдя поддержки среди делегатов съезда, «Демплатформа» и примыкавшие к ней родственные течения спустя несколько месяцев провели Всесоюзную конференцию сторонников демократических движений, на которой поставили под сомнение правомерность создания «партии Полозкова» и нацелили своих сторонников на формирование альтернативной ей партии.
Избранный на Учредительном съезде Центральный Комитет КП РСФСР решительно пресекал любые попытки повернуть дело к расколу. Когда, например, член ЦК российской Компартии А. В. Руцкой создал так называемую Демократическую партию коммунистов России, пленум Центрального Комитета исключил его и В. С. Липицкого из КП РСФСР, указав в своем постановлении: «Рескомам, крайкомам, окружкомам, горкомам и райкомам партии, первичным партийным организаци¬ям предпринять все необходимое для предотвращения и пресечения раскольнических действий в Компартии РСФСР и КПСС в целом. Нельзя допустить, чтобы те, кто стремится создать параллельную партийную организацию (партию в партии) и тем самым расколоть КПСС, имели возможность делать это, оставаясь в её рядах».
Существует и ещё один важный аспект вопроса, который обходится стороной: создание Компартии России в полной мере соответствовало укрепившейся в общественном сознании идее обновления Союза, принятия нового союзного договора, предусматривавшего значительное расширение полномочий союзных республик. Для многих коммунистов было вполне очевидным, что КП РСФСР способна остановить рост центробежных настроений, избежать крайностей в трактовках суверенитета и независимости. На тот момент она являлась если не единственным, то важнейшим инструментом, с помощью которого можно было предотвратить окончательный развал и КПСС, и СССР.
Именно этими соображениями руководствовался Зюганов, когда включился в работу по подготовке Учредительного съезда Компартии России. В те дни ощущал себя на подъеме: открылась, наконец, перспектива реальной и очень нужной работы, появилась точка опоры, которой так не хватало в последние годы.
Уже в период непосредственной подготовки к съезду произошли события, которые лишний раз убедили Геннадия Андреевича, насколько актуальной и неотложной была задача сплочения российских коммунистов. В конце мая 1990 года Б. Н. Ельцин был избран председателем Верховного Совета РСФСР, а спустя две недели I съезд
народных депутатов РСФСР принял Декларацию о суверенитете России, провозглашавшую верховенство российских законов над союзными. Решение это возникло не вдруг, и Зюганов был одним из немногих, кто пытался тогда предостеречь своих товарищей по партии: «Суверенитет России — лом, который взломает все границы». Эту же мысль он не раз высказывал, общаясь с коммунистами, избранными на съезд народных депутатов: «Ни при каких обстоятельствах нельзя пороть горячку и голосовать за подобное решение». Приводил аргументы: в своих нынешних административных границах Российская Федерация не является исторической Россией. Внутри Союза защищаться нам не от кого — большинство соседей находятся в таком же бедственном положении. Надо попытаться понять их, перетерпеть обиды. Негоже России противопоставлять себя другим, особенно Украине и Белоруссии.
Но к его голосу тогда не прислушались: эмоции взяли верх над здравым смыслом. Незамедлительно последовала цепная реакция: начался пресловутый «парад суверенитетов». Однако трагический финал этого процесса ещё можно было предотвратить. Об этом свидетельствуют и итоги всенародного референдума, состоявшегося в марте 1991 года. В ходе его 76 процентов населения СССР сказали Союзу «да». Эти результаты показывали, что напряженная работа КП РСФСР по преодолению национального сепаратизма и спасению страны, активным организатором которой был и Зюганов, не пропадала втуне. Даже несмотря на то, что шесть республик из пятнадцати участвовать в референдуме отказались, а большинство участников состоявшегося одновременно с ним общероссийского референдума высказались за всенародное избрание собственного президента, перспективы сохранения Союза были обнадеживающими.
Надежды на позитивный исход борьбы против разрушителей великой державы перечеркнул август 1991-го. В ноябре указом Ельцина деятельность российской Компартии была фактически запрещена. Наряду с этим ельцинская команда, используя националистические амбиции республиканских «элит», готовилась к тому, чтобы юридически оформить распад СССР. В качестве одной из своих «козырных» карт раскольники использовали националистическую позицию президента Украины Леонида Кравчука. Когда 1 декабря 1991 года на инициированном им референдуме граждане Украины высказались за независимость республики, он произвольно истолковал их мнение как отказ от вхождения в обновлённое союзное государство даже на конфедеративной основе. Преград на пути Ельцина к авторитарной власти больше не было: ну уж если даже Украина не хочет быть вместе с нами… Последовал Беловежский сговор.
Беловежские соглашения были ратифицированы Верховным Советом РСФСР буквально через три дня после подписания — 12 декабря 1991 года. За ратификацию проголосовало подавляющее большинство депутатов, причём поддержали его и многие коммунисты, которых нельзя было упрекнуть в конформизме или непорядочности. Несмотря на то, что деятельность КПСС и КП РСФСР к этому времени была парализована, такую позицию лишь отчасти можно объяснить следствием охвативших партийные ряды растерянности и неопределенности. Главное, пожалуй, заключалось всё же в другом: значительное число честных партийцев вполне искренне полагало, что Беловежские соглашения лишь зафиксировали то, что уже стало трагической реальностью.
Любопытно, что у Горбачёва, который привел Союз к катастрофе, хватило совести публично заявить о причастности Зюганова к одобрению документов, подписанных в Беловежье. Но эта очевидная попытка откреститься от ответственности и свалить хоть какую-то часть вины с больной головы на здоровую совершенно несостоятельна. Нет ни одного факта, подвергающего сомнению позицию Геннадия Андреевича, который всегда считал роспуск СССР безнравственным деянием политических авантюристов, которое с юридической точки зрения можно расценивать только как преступление. Хорошо известно, например, что сразу после подписания Беловежских соглашений он выступил на совещании депутатов-коммунистов с призывом отвергнуть их как безнравственные и незаконные, не имеющие под собой ни моральной, ни правовой основы. Эту точку зрения Зюганов отстаивал и в дальнейшем. Его принципиальная позиция в значительной мере способствовала тому, что в марте 1996 года Беловежские соглашения были денонсированы Государственной думой Российской Федерации. Многие, правда, полагают, что этот акт носил чисто символический характер и не имел реальных политических последствий. Однако уже сам факт оценки позорного сговора на государственном уровне заключает в себе огромный исторический смысл, в первую очередь потому, что является признанием бесперспективности намерений изменить основополагающий вектор нашего движения, закрепить искусственное разъединение братских народов.
…Компартии РСФСР, образованной Учредительным съездом в июне 1990 года, пришлось начинать свою работу в исключительно тяжелых условиях. К тому времени страна была буквально пропитана антикоммунистическими идеями. Кроме того, уже явственно ощущалось размежевание не только верхнего эшелона КПСС, но и партийных кадров на местах, рядовых коммунистов. Многие руководящие работники партии переходили в лагерь противников социализма или же оказывали им негласную поддержку, а значительная часть партактива заняла невнятную позицию, выжидая, «чья возьмёт».
Неслучайно, делегаты, выступавшие на Учредительном съезде, отмечали, что создавать партию российских коммунистов следовало значительно раньше, может быть, в 1988 году, когда собиралась XIX Всесоюзная партконференция и ситуация в стране была ещё иной.
Верные своему знамени, открыто отстаивавшие свои идеалы партийцы, по сути дела, оказались в меньшинстве. И всё же именно эти люди, сознававшие весь драматизм сложившейся в стране ситуации и проникнутые пониманием того, что отступать дальше некуда, составили костяк руководящих органов Компартии России, прежде всего её Центрального Комитета. Первым секретарём ЦК КП РСФСР был избран Иван Кузьмич Полозков, возглавлявший до этого Краснодарский крайком КПСС. Настоящий патриот, здравомыслящий и выдержанный политик, он оказался единственным, кто накануне смог реально соперничать с Ельциным на выборах председателя Верховного Совета РСФСР, незначительно уступив тому лишь в третьем туре голосования. И это в условиях бешеной поддержки Ельцина со стороны межрегионалов, создавших вокруг него ореол «страдальца за народ», сильной личности, гонимой «закоснелыми партократами». К сожалению, большинство народных депутатов проигнорировали звучавшие тогда многочисленные предупреждения, что голосовать за Ельцина — всё равно что добровольно взять на себя роль могильщиков и Российской Федерации, и Советского Союза. ЦК Компартии России фактически оказался между двух враждебных ему антикоммунистических центров — группировкой Горбачёва и агрессивным лагерем сторонников Ельцина. Мнимая «оппозиционность» Ельцина Горбачёву никого из руководителей ЦК КП РСФСР в заблуждение не вводила — в действиях обоих просматривался общий замысел, что в полной мере проявилось в событиях августа 1991 года.
На Учредительном съезде Компартии России Зюганов был избран членом ЦК, а затем на пленуме Центрального Комитета — членом Политбюро ЦК КП РСФСР. В сентябре 1990 года он избирается секретарём ЦК по идеологической работе. Если для кого этот выбор российских коммунистов и явился неожиданным, так это для «демократических» СМИ, попытавшихся представить дело так, будто «мало кому известный функционер воспользовался почти невероятным шансом пробиться наверх». Что можно сказать по этому поводу? Прежде всего, журналисты оказались в плену представлений, которые сформировались у них совершенно в другом политическом лагере, где, действительно, желающих половить рыбку в мутной воде было хоть отбавляй. Надо обладать очень богатой фантазией, чтобы представить, будто Зюганов связывал с КП РСФСР далеко идущие личные планы — чиновники его ранга, озабоченные собственным будущим, имели возможность делать другие, беспроигрышные ставки. Не раз получал «заманчивые» предложения и Геннадий Андреевич. Но не «клюнул» он на соблазнительные приманки даже в то время, когда в период запрета Компартии перед ним вставал неотвратимый вопрос: на что содержать семью? Не поступился принципами. Впрочем, такая позиция у «демократов» вызывала недоверие, поскольку в их представлении такие понятия, как «принципы», «долг», «совесть», с политикой были несовместимы.
Не будем ни в чем разубеждать людей, придерживающихся подобных взглядов. Отметим только очевидный факт: явное замешательство антикоммунистической прессы, связанное с выдвижением Геннадия Андреевича на один из ключевых партийных постов, можно объяснить лишь тем, что она попросту «прохлопала» Зюганова, так же как раньше неосмотрительно «пропустил» его Яковлев. Можно сказать, что проморгали журналисты момент, когда на политической арене, кишевшей сомнительными, одиозными личностями, возомнившими себя едва ли не творцами новой российской истории, появилась наконец личность, сумевшая коренным образом изменить расклад сил в борьбе за будущее России.
В партии Геннадия Андреевича уже давно знали как вполне сформировавшегося политика. Бывший член Политбюро и секретарь ЦК КП РСФСР, известный учёный-социолог, профессор Иван Иванович Антонович, как и многие другие соратники Зюганова, убеждён, что восхождение Геннадия Андреевича к вершинам партийной иерархии было закономерным и вполне логичным. Отличное образование, необходимая для идеолога теоретическая подготовка, богатая практическая школа, исключительная работоспособность — поскольку эти достоинства Зюганова известны и неоспоримы, о них можно говорить без боязни быть заподозренным в лести или пристрастии. Но в тех чрезвычайных условиях решающую роль сыграли другие его качества — на ключевой пост в руководстве Компартии его избрали прежде всего за твёрдый характер и чёткую независимую позицию. И уже после того как он приступил к своим новым обязанностям, раскрылся, пожалуй, его главный дар: в нём органически соединялись две ипостаси — коммуниста и патриота-государственника.
«Конечно, — вспоминает Антонович о своих бывших коллегах по ЦК КП РСФСР, — все мы были убежденными государственниками. Но, во-первых, об этом не принято было говорить, а во-вторых, национально-патриотические проблемы были вынесены за рамки официальной идеологии. Заслуга Зюганова заключается в том, что он сумел развернуть идеологическую работу партии лицом к коренным государственным интересам, к узловой проблеме, которая на тот момент заключалась не в том, какой быть стране, а в том, быть ей или не быть вообще. Это и предопределило его огромную популярность не только в партии, но и в широких кругах российской общественности, помогало ему в самые критические для страны моменты объединять вокруг себя людей с различными политическими взглядами, которые шли за ним, подчиняя свои идейные убеждения более высокой цели».
Конечно, при любых кадровых решениях, особенно когда они касаются высшего руководящего звена, всегда возникают определённые трения и противоречия субъективного характера, появляются обиженные и недовольные. Порой здесь многое зависит от везения или удачи. Как считает Антонович, при избрании Зюганова главным идеологом Компартии России везение тоже присутствовало: крупно повезло партии. В лице Зюганова она обрела человека, который внёс в её деятельность живую струю, удержал её в руках, не дал ей рассыпаться в период тяжёлых испытаний, привёл её во всеоружии, в боеспособном состоянии к нынешнему историческому рубежу. Последнее обстоятельство представляется особенно важным, потому что Россия в наши дни вновь стоит перед выбором. Сколько бы мы ни рассуждали о том, каким путём предстоит ей идти дальше, для большинства здравомыслящих политиков совершенно ясно одно: Россия — страна левая. И в ней существует пока лишь одна политическая партия, которая наиболее полно аккумулирует левые настроения российского общества, — КПРФ. И с её позицией придётся считаться, если мы не хотим снова оказаться в ловушке.
Представив читателю суждения И. И. Антоновича, заметим, что сам он — не только авторитетный свидетель, но и активный участник драматических событий тех лет. Когда знакомишься с биографиями таких людей, лишний раз убеждаешься, насколько нелепы и циничны трафаретные мифы о закоснелости и несостоятельности «партийных бонз» советской эпохи. Партийную работу Иван Иванович начинал в Белоруссии и поныне гордится, что первое напутствие получил от П. М. Машерова. Работал лектором, заведующим отделом культуры ЦК Компартии Белоруссии, избирался секретарём Минского горкома партии. Интересно, что оправдал он и ожидания тех, кто в молодости прочил ему иную карьеру — учёного или дипломата. В 35 лет Иван Антонович стал доктором философских наук, с годами приобрел широкую известность как специалист в области социологии. Добился успехов и на дипломатическом поприще: за его плечами — опыт работы в ООН и ЮНЕСКО; позднее, во второй половине 1990-х годов, он назначается сначала заместителем министра, а затем — министром иностранных дел Республики Беларусь. Первое знакомство с Зюгановым у него состоялось в 1980-е годы, когда работал проректором по науке одного из самых престижных учебных заведений страны — АОН при ЦК КПСС. Потом судьба свела их в аппарате ЦК КПСС — после АОН Антонович был назначен заместителем заведующего отделом ЦК. Вместе с Зюгановым вошёл в состав руководства Компартии России, вместе они пережили нелёгкий период её становления. Геннадия Андреевича, всегда ценившего общение с талантливыми и одарёнными людьми, особенно покоряли в Антоновиче его уникальные аналитические способности, непринужденное владение методикой анализа социальных проблем, что позволяло находить быстрые и верные решения в путаной и стремительно изменяющейся политической обстановке.
Становление Компартии России пришлось на время, когда на смену горбачёвщине шла ещё более агрессивная и беспринципная ельцинская клика, которая консолидировалась на разрушительной основе, укреплялась на своей социальной базе и была готова смести всё, что только могло оказаться на её пути. Уже по первым шагам Ельцина на посту председателя Верховного Совета РСФСР нетрудно было предположить, что он со своим окружением для достижения своих целей готов пожертвовать не только Союзом, но и Россией, всеми её государственными структурами. Самые худшие опасения подтвердились в начале марта 1991 года после беспрецедентного сборища сторонников Ельцина в московском Доме кино. Поначалу оно было анонсировано как «встреча предпринимателей России с Б. Н. Ельциным», а затем переименовано во «всероссийскую встречу демократических сил». Общий смысл выступивших там «демократов» сводился к тому, что господствующим классом, который будет «кормить народ», должны стать кооператоры и предприниматели, что «настоящих демократов» можно вырастить лишь на почве рынка, базирующегося на ничем не ограниченной частной собственности.
«Политическая линия, выработанная на встрече, — писал в те дни в одной из своих статей Зюганов, — пряма, как оглобля. Сим орудием надлежит бить всех “не наших” — “врагов”, “предателей”, “ненадёжных”, невзирая ни на какие законы. В числе “не наших” могут оказаться любой индивид или учреждение, хоть чем-то мешающие или просто не понравившиеся “демократическим силам” и лично Б. Н. Ельцину… Завтра в число “не наших” рискуют попасть и съезд народных депутатов, и Верховный Совет РСФСР. И тогда, уж будьте уверены, с ними поступят так, как того заслуживают враги народа. То бишь “демократов”».
Последние слова можно было бы назвать пророческими. Только сам Геннадий Андреевич таковыми их не считает: по его мнению, любой имеющий глаза и уши был просто обязан понимать, что, если Ельцина вовремя не остановить, сам он ни перед чем не остановится. Но, увы, даже среди значительной части членов КПСС не было понимания неотвратимости грядущей катастрофы. Пытаясь выбрать из двух зол меньшее, многие стали симпатизировать Ельцину. Другие, наоборот, поддерживали Горбачёва, связывая с ним надежду на подписание союзного договора, хотя процесс его подготовки принял затяжной и неопределённый характер. Далеко не все восприняли предупреждение ЦК Компартии РСФСР о том, что речь идёт не о выборе между Горбачёвым и Ельциным, и даже не о выборе общественного строя, а о бытии и небытии страны.
Мало кого отрезвила и волна митинговой, антикоммунистической истерии, прокатившейся по стране в начале 1991 года — к митингам привыкли. А ведь выступления на них штатных ораторов-«демократов» носили уже откровенно погромный характер: словно по команде (да так оно на самом деле и было) КПСС теперь представлялась как коллективный враг народа, а её лидеры и активисты — не иначе как предатели и бандиты. На митинге в Москве, состоявшемся на Манежной площади, звучали призывы голосовать на референдуме 17 марта против сохранения Союза. Свои недвусмысленные цели выступающие пытались прикрыть «благими» намерениями: против самого Союза они, мол, ничего не имеют, а голосовать «против» необходимо для того, чтобы выразить недоверие президенту и правительству СССР. Невероятно, но верили даже таким глупостям.
При отсутствии реальных властных рычагов, в условиях жёсткого прессинга СМИ, недоверчивого, а порой и просто враждебного отношения к партии со стороны значительной части населения главным оружием Центрального Комитета КП РСФСР становилось живое слово, обращённое к коммунистам, ко всем, кому была дорога судьба страны. Представление о характере проблем, которыми выпало заниматься Зюганову, дает фрагмент из его воспоминаний:
«Вся первая половина 1991 года прошла у меня в изнурительной работе. Я давал интервью и много выступал на страницах “Советской России”, в “Комсомольской правде”, в журнале “Диалог”, в “Экономике и жизни”, в региональной прессе, кроме того, разумеется, занимался множеством проблем, связанных с укреплением молодой Компартии Российской Федерации, а также ездил по стране, встречался с трудовыми коллективами в Ленинграде, Челябинске, Барнауле, Красноярске, Хабаровске, Воронеже… Больше всего удручало и вызывало огромную озабоченность мировоззренческое состояние людей. Главное — были утрачены социальные идеалы, а общество без идеалов, как известно, идёт вразнос… Уже почти повсеместно провозглашался принцип уголовного мира: “Умри ты сегодня, а я — завтра”. Некоторые почти свято уверовали, что капитализм наконец-то якобы оценит каждого по труду, и вот уж тогда они заживут!.. Необходимо было восстановить сущность нашей мировоззренческой политики и активно защищать интересы трудящихся в новых условиях. Требовалось в беседах с людьми, на митингах, на собраниях доходчиво разъяснять манипуляции СМИ».
Накануне референдума 17 марта 1991 года о судьбе Союза Зюганов обратился к гражданам страны со статьей-предупреждением «Ещё не поздно», опубликованной в «Советской России».
«Как ни горько, ни больно осознавать, но цели и идеалы перестройки ещё более отдалились, а в чём- то обернулись своей противоположностью. Однако истина о реальном положении дела всячески затуманивается. Более того, желание объективно разобраться, куда мы пришли за последние годы, поделиться сомнениями встречает яростное сопротивление новых “монополистов гласности”. Любая точка зрения, не совпадающая с той, которой придерживается кучка “прорабов перестройки”, немедленно подвергается остракизму. Так произошло со многими, кто осмеливался говорить правду на XXVII съезде КПСС, на Учредительном съезде Компартии РСФСР. Попытка пленума ЦК Компартии в ноябре 1990 года прямо и честно ответить, почему не удалась перестройка и что нужно сделать для того, чтобы были все-таки реализованы идеи социалистического обновления, была попросту блокирована замалчиванием…»
Вернувшись к анализу причин неудач, предпринятому ещё в статье «Всесторонне оценить ситуацию», Геннадий Андреевич выделяет главное звено: не был раскрыт потенциал социализма. И делает существенное добавление: его и не собирались раскрывать. Принципиальный характер имел вывод о том, что «до конца не осознана и заинтересованность внешних сил в том, чтобы события в нашей стране развивались именно так, а не
каким-либо иным образом». Ни у кого не вызывало сомнений: Зюганов, по сути дела, прямо указывает на то, что вполголоса обсуждалось в партийных кулуарах, — на связь «архитекторов» и «прорабов» перестройки с западными спецслужбами. В статье совершенно чётко обозначено и его размежевание с горбачёвской верхушкой:
«…Налицо кризис перестройки, и он стал всеохватным. Однако причины его носят скорее субъективный характер. Это, прежде всего, кризис компетентности, политической воли и нравственности руководства разных уровней».
Неподдельным гражданским пафосом проникнуты слова Зюганова, обращенные к соотечественникам:
«Хочется воскликнуть с тревогой и болью: дорогие россияне, уважаемые соотечественники, люди со здравым смыслом и не уснувшей совестью — Ломоносовы и Вавиловы, Пожарские и Жуковы, Матросовы и Гагарины, очнитесь! Страшная беда у порога. В третий раз в одном веке! Её уже не вынесет наш народ. Объединитесь, помогите раскрыть согражданам глаза на всё, что происходит в нашем многострадальном государстве. У нас у всех остался один общий оплот, ещё способный спасти от братоубийственных междоусобиц, — общесоюзные органы, структуры управления и безопасности. Взгляните внимательно на страну — везде, где уже отказались от их услуг, царят анархия и геноцид. Там нет и в помине обещанных демократии и гуманизма…
Не сомневаюсь, что большинство советских людей, кроме тех, чьё сознание крепко отравлено ядом национализма, выразят во время референдума 17 марта волю — сохранить Союз ССР. Нужно помочь всем понять, что будет, если мы не сохраним нашу Отчизну. Бескровного распада страны не бывает, тем более такой, в которой каждый уголок многонационален».
Статья нашла у людей горячий отклик: отзывы на неё приходили со всех уголков страны. Радовали и позитивные итоги референдума. Значит, действительно ещё не поздно и не всё потеряно. По всему чувствовалось, что
Компартия России обретала реальную силу. Воспрянули духом региональные парторганизации, которые до того ощущали себя брошенными на произвол судьбы и были вынуждены по собственному усмотрению, без чьей-либо поддержки решать валившиеся на них проблемы. ЦК КП РСФСР удалось установить каналы постоянного обмена информацией между центром и низовыми звеньями — оживить те самые кровеносные артерии партии, которые были закупорены в аппарате ЦК КПСС в результате деятельности А. Н. Яковлева и его приспешников.
«Демократы» сразу же усмотрели в Компартии РСФСР главное препятствие, мешающее осуществить их заветную цель — «ввести Россию в цивилизованное стойло». Эта лаконичная формула принадлежит перу Яковлева, который не упускал возможности излить ненависть к вскормившей его стране. Сделав своё дело в Политбюро ЦК КПСС и благополучно перескочив оттуда сначала в Президентский совет, а затем на должность советника президента по особым поручениям, Александр Николаевич никому не дал повода усомниться в том, что в руководстве страны по-прежнему именно ему принадлежит роль главного провокатора. Однако выступить против «серого кардинала» с открытой критикой никто не решался. Психологическую атмосферу, царившую тогда в верхних партийных эшелонах, весьма точно охарактеризовал коммунист-публицист Юрий Павлович Белов. Возмущаясь невнятной реакцией партийной элиты на выступления Зюганова в печати, он писал: «Я знаю не одного товарища из ЦК, у которого на кончике языка то, что сказано Г. А. Зюгановым. Увы, самое большое, на что способны многие из руководящих партийцев, — это держать фигу в кармане, заговорщически перемигиваясь».
Зюганов был первым, кто дал Яковлеву открытый бой. Потому что понимал: медлить дальше нельзя — ситуация в стране близится к полному обвалу. В этих критических условиях необходимо было показать людям, кто привёл их на порог катастрофы, в чём заключаются
действительные цели «архитекторов перестройки». Ясно было и другое: выступать и дальше против виновных в национальной трагедии в традиционном духе, свойственном партийной печати, — с критикой между строк, облечённой в форму дипломатических демаршей, — неуместно и безнравственно. Следовало чётко обозначить линию размежевания, поскольку размытые границы противостояния вводили массы рядовых коммунистов в заблуждение: бесконечные препирательства в верхах вместо решительных действий ничего, кроме раздражения, не вызывали.
В подобных размышлениях и родилась идея открытого письма, в которую Геннадий Андреевич посвятил главного редактора «Советской России» В. В. Чикина, поддержавшего намерение Зюганова, но сразу же предупредившего: «Сейчас об этом знают два человека. Но имей в виду: узнает третий — материал не появится». Надо понимать реальную обстановку того времени, чтобы оценить гражданское мужество Чикина. Свобода слова была предоставлена только тем, кто вёл подрывную работу, направленную против своей страны. Любой шаг их оппонентов контролировался, а «неблагонадёжные» издания находились под жёстким прессом негласной цензуры.
Открытое письмо «Архитектор у развалин», адресованное А. Н. Яковлеву, было опубликовано в «Советской России» 7 мая 1991 года. Чтобы понять ту бурную реакцию, которую вызвало появление этого материала, обратимся к его содержанию:
«Александр Николаевич!
Недавно в пространном интервью немецкому журналу “Штерн” Вы с первого же мгновения прямо указали своим влиятельным перстом старшего советника Президента страны на главного противника перестройки: “Они очень опасны, например, аппарат Российской коммунистической партии. И её руководство. Они открыто говорят, что перестройка отклонилась от своего курса…”.
Не будем здесь высчитывать — кто это “они”. Для широкого читателя не новость Ваше резко отрицательное отношение к самой идее создания Российской компартии. Подозрение сложилось ещё до Учредительного съезда, и тут Вы опирались, видимо, на аргументы таких деятелей, как Сталин и Троцкий. Так или иначе, — вопрос образования российской организации решён. Сегодня Вы уже предъявляете ей обвинения. Неужто не бюрократы и консерваторы, как Вы неистово убеждали нас все эти годы, и даже не административно-командная система — это исчадие всех зол, а аппарат ЦК КП РСФСР, который и насчитывает-то всего полторы сотни человек и существует-то считаные месяцы, грозит остановить шествие революционной перестройки?
Обвинение столь тяжело и несправедливо, что я, как один из секретарей ЦК, считаю своим долгом обратиться к Вам с открытым письмом и объясниться предельно откровенно. Тем более что я работал в том же Отделе пропаганды ЦК КПСС, где Вы долгие годы формировались как ведущий идеолог партии. Мне хорошо знакомы не только Ваши принципы и Ваше мышление, но и стиль руководства, отношение к товарищам.
Прежде всего надо уточнить: у нас разные представления о происходящем. Если Вы по-прежнему повторяете: всё хорошо, перестройка идет в нужном направлении, это приносит удовлетворение и счастье, то я оцениваю ситуацию совсем иначе. Мне кажется, наш государственный корабль без руля и ветрил болтается в бушующем политическом море и вот-вот налетит на рифы.
В моём представлении перестройка — это прежде всего созидание в опоре на науку, здравый смысл, народные традиции, наш собственный и международный опыт. Но созидания, к сожалению, не получается. Пока всё происходящее напоминает европеизированный вариант печально знаменитой китайской “культурной революции” с авантюрным желанием повторить “большой скачок” за 500 дней.
В стране раздор, развал, распад, разложение. Основой бытия стали конфронтация и безответственность. Взгляните хотя бы на столицу, Александр Николаевич, не говоря уже о “горячих точках”, где Вы избегаете появляться. Здесь, под носом у лидеров всех мастей и оттенков, она превратилась во всесоюзную политическую свалку, рассадник антисанитарии и аморализма. Может ли народ поверить, глядя на весь этот бедлам, что перестройка развивается в правильном направлении? Думается, нет. Ведь Вы всегда наставляли меня и других сотрудников, что надо идти от жизни, от практики, учитывать настроение масс. А настроение это, согласитесь, прескверное. Сплошь недовольство и агрессивность. Разве можно при таком состоянии людей надеяться на успех очень сложных реформ. Это значит игнорировать азы политологии.
То, что мы видим сегодня, называется национальным бедствием, сопоставимым с гражданской войной или нашествием гитлеровского фашизма. Но даже фашизму не удалось перессорить народы и поколения, отцов и детей, горожан и селян, а сегодня это стало горьким и трагическим фактом нашей действительности. Эта опасность, как ни странно, Вас не беспокоит. Наоборот, Вы видите себя “счастливым человеком”, участником “великого обновления великой страны, её исторического похода в мир свободы”.
Не слышно Вашей тревоги и за то, что основные декларации перестройки стремительно вырождаются в свою противоположность.
Уже всем очевидно, что демократия подменена войной законов, суверенитетов и полномочий, разгулом страстей толпы и развалом государства. Как и в далёком прошлом, вновь нарождается союз охотнорядцев, люмпенизированной интеллигенции и уголовников. Порушена вся система гражданского воспитания, как будто учителя обновления решили из интердевочек и супермальчиков выращивать будущих перестройщиков.
Гласность давно сорвалась на истерический крик и стала оружием в психологической войне против народа. А ловкие ребята приспосабливают её и в качестве ходового товара в нарождающихся рыночных отношениях. Все, кто был рядом с Вами, видели, что в этот процесс Вы внесли, что называется, неоценимый вклад. Серия политических портретов о “добром человеке из Политбюро”, созданная в классическом аллилуйском стиле, — наглядное тому подтверждение.
Вы постоянно уверяли нас, что мы цивилизуемся, строим правовое государство, а на деле это обернулось всеобщим бесправием, расколом общества, парадом непристойностей и полной утерей государственного достоинства. Не поразительно ли, что посланец, пусть великой иностранной державы, приезжая в Союз, по- хозяйски напрямую приглашает к себе руководителей республик. Так поступали только с вождями полудиких племён, и то лишь после того, как изрядно задарят и подпоят крепкими заморскими напитками. Похоже, и это Вас как советника Президента ничуть не возмущает.
Основную угрозу перестройке Вы усмотрели в кознях аппарата партии российских коммунистов, которому, повторю, от роду всего несколько месяцев. Вы просто льстите нам. Мы ещё не справляемся со своими прямыми и первейшими обязанностями. У нас многое не получается, нас справедливо за это критикуют партийные организации и трудовые коллективы.
Нам не удается доказать Президенту и Вам, что управлять такой страной, как наша, с помощью словопрений, пусть даже виртуозных, нельзя. Что сложные общественные системы можно модернизировать только по частям, никак не чохом. Нельзя рушить структуры исполнительной власти, не имея ничего взамен. Пагубно для общества насильственно прерывать связь времён, опрокидывать общепринятые ценности. Просто удивительно при Вашем владении отечественными и зарубежными источниками такое облегчённое отношение к основным требованиям диалектики — преемственности и новаторству.
Вы постоянно восторгаетесь успехами демократизации. Но всё же очевидно: на фоне продолжительного паралича власти в стране складывается губительное троевластие в лице Центра, российского руководства и национал-сепаратизма. Суверенные законодатели, пренебрегая правами человека и Конституцией СССР, «качают» свои права и намерены устроить жизнь по своим законам. Ведь больший абсурд трудно себе представить — законодатель выступает в роли постоянного нарушителя законов. Тут, несомненно, “мы впереди планеты всей»…
Что же нам уготовано — окончательное разрушение всех общественных связей, что непременно приведёт ядерную державу к социальному взрыву. Или же кратчайший путь к диктатуре, правой ли, левой, «коричневой» или «жёлтой» — какая разница. Те «архитекторы перестройки», кто легко допускает подобное развитие событий, принимают на себя тягчайшую ответственность перед историей и соотечественниками. Неужели для Вас опасны те, кто хотел бы воспрепятствовать народной трагедии?
Правомерно отказать Вам в доверии как политическом, так и гражданском. Этот вопрос возникал уже на XXVI съезде КПСС, остро ставился на последних партийных пленумах. Лично я такого доверия к Вам давно не испытываю. Не скрывал и не скрываю этого. Моё отношение основано не на эмоциях, не на сегодняшней безысходности, а на Вашей практической деятельности, в том числе и той, которая скрыта от широкого общественного мнения. В основе её лежит субъективный идеализм и политический снобизм, замешанный на той самой жажде почестей и власти, которую Вы внешне так шумно осуждаете.
Признаюсь, я, как и многие другие, вначале был покорён Вашим либерализмом, непринужденностью суждений, меткостью оценок, хотя сейчас вижу, это походило на звёздные часы Фомы Опискина из села Степанчикова. Потом от непринуждённости повеяло холодной небрежностью, остромыслие поражало цинизмом. Однажды, помнится, небрежно похлопав по пухлой папке, Вы сказали, что тут проект перестройки и мы обязательно перевернём эту страну. Резануло: почему “эту”, а не “нашу”, да и зачем «переворачивать» исстрадавшуюся страну? Да она же с ракетами, товарищи!.. Увы, оказалось это не бахвальством: не просто «перевернули», а почти вывернули наизнанку!
Не знаю, способны ли Вы самокритично оценить свои деяния и их результаты. Думается, нет. Перескакивая с одной вершины на другую (за последние шесть лет — шесть высших должностей), Вы ни разу не отчитывались за свою работу. Даже на последнем партийном съезде, когда предстояло отчитаться каждому члену Политбюро, Вы возмущались, делая вид, что не понимаете, чего от Вас требуют.
Судя по многочисленным комплиментам Ваших интервьюеров, Вам нравится, когда Вас называют “архитектором перестройки”, но комплименты более чем сомнительны — ведь архитектор-то у развалин… И тут вряд ли утешишься вдруг пролившимся благостным дождём чинов, премий, званий.
Понимаю, почему Вы сейчас так энергично заговорили. Наступает момент массового прозрения. Всё чаще и всё громче мы говорим о глубинных причинах вырождения перестройки и, конечно, хотим убедиться в добросовестности проектантов, прекрасно понимая, что в конечном счёте за весь этот хаос придётся кому-то нести персональную ответственность. Вы пытаетесь отвести от себя стрелы народного гнева и без смущения указываете то в одну сторону, то в другую. Теперь вот “они”, российские коммунисты, “очень опасны”. Вы объявляете их опасной силой в тот момент, когда ЦК Компартии РСФСР собирает всех для предотвращения всенародной беды, настойчиво ищет взаимопонимания со своими политическими оппонентами, когда наметились реальные пути согласия на основе заявления руководителей Центра и девяти республик. У Вас редкая способность в нужный момент подливать масла в огонь…
Да, перестройка в её нынешнем образе и состоянии очень обязана Вашим талантам и энергии. Свою послеапрельскую деятельность Вы начали в качестве руководителя ведущего отдела ЦК, отвечали за идеологическое обеспечение перестройки, и с тех пор, как бы ни складывалась Ваша служебная карьера, не выпускаете эту сферу из-под своего неусыпного контроля. Именно под Вашим руководством были изобретены, отшлифованы и “запущены в дело” новые идеологические стереотипы, под знаком которых все мы должны были “обретать новое мышление” и предаваться иллюзиям. При всем многообразии внедряемых штампов их роднила некая абстрактность, нарочитая многозначность, крикливая ярлыковость! Такие стереотипы, конечно же, очень скоро превратились в прикрытие и оправдание самого неприглядного практического, теоретического и нравственного произвола.
“Застой!” — бранись этим словом, и можно ни за что не отвечать из недавнего прошлого, можно не разбираться в противоречиях, свойственных любому времени, можно не выяснять, кто, как и где топил страну, а кто вытаскивал её из трясины.
“Административно-командная система!” — наклеивай ярлык, и можно безоглядно крушить любые системы жизнеобеспечения страны и государства, нимало не заботясь, чем заменить порушенное.
“Возвращение в мировую цивилизацию!” — провозглашай лозунг, и можно резать вдоль и поперёк живой — формировавшийся не только десятилетиями, но и столетиями! — уникальный организм советской, российской общественности и государственности, вживлять в него любой суррогат управленческого, политического, культурного толка, подобранный на западной барахолке…
Среди подобных средств “идеологического обеспечения перестройки” есть два “выдающихся”, от воздействия которых общество оправится не скоро. К Вашей неутомимой деятельности, Александр Николаевич, они имеют самое непосредственное отношение. Первый тезис гласит, что “средства массовой информации только отражают действительность, но не формируют её”. А раз так, то принципиальная грань между истиной и ложью фактически стирается. Их можно теперь смешивать на газетной полосе или в эфире в любой необходимой пропорции, постепенно увеличивая дозу ядовитой дезинформации, исподволь отравляя сознание читателей, зрителей, слушателей, приучая их не морщась глотать, воспринимать как норму и беспардонную историческую ложь, и моральное уродство. Главное — лишить человека способности отличить истину, добро и красоту от лжи, зла и безобразия. И здесь, видно, мы уже преуспели.
Вы, Александр Николаевич, конечно, с негодованием возразите: такие, мол, рассуждения — грубое искажение идеалов гласности и свободы слова, имелось в виду совсем другое. Неправда! Именно это и имелось в виду, чему свидетельство — Ваши директивные выступления и заявления, полные двусмысленностей, недомолвок, многозначительных намёков.
Между прочим, забота о высоких идеалах гласности возникает у Вас исключительно в тех случаях, когда дело касается Вашей собственной персоны. А когда пиратам гласности надо провести иную персональную кампанию, “идеалы” не мешают. Вы месяцами хранили олимпийское спокойствие, когда послушная Вам часть прессы травила Николая Ивановича Рыжкова, Вашего, между прочим, товарища по партии и руководству, когда “жёлтые” издания и политиканы обливали грязью Президента, когда оголтелая свистопляска возникала вокруг В. С. Павлова или А. И. Лукьянова. Но куда же девалась Ваша “толерантность”, когда на партийном съезде по рукам пошли листки с конспектом Вашей беседы с молодыми делегатами? Почему начался такой шум, была поднята на ноги вся “демократическая” пресса, оперативно создана комиссия по розыску виновных и расследованию антияковлевской деятельности? Вы не собирались дожидаться, когда жизнь все расставит по местам и народ узнает правду? Конечно, правду нужно защищать “здесь и теперь”, а не на суде потомков. Но почему-то этим принципом Вы руководствуетесь, только когда затронуты Ваши личные интересы?..
Второй Ваш любимый тезис гласит: “Разрешено всё, что не запрещено законом”. Не будем говорить об очевидной моральной несостоятельности этого тезиса. Я приглашаю Вас ещё раз задуматься над тем, как губителен он для страны, где не разработаны целые пласты гражданского и уголовного законодательства, где нет многовековой традиции законопослушания. Вы скажете, мол, очень плохо. Да, но такова реальность. Как можно с ней не посчитаться? Как можете не считаться с ней именно Вы, подаривший западному читателю новую книгу под многозначительным названием “Реализм — земля перестройки”?
Вы заявили корреспонденту “Штерна”: “Можно спокойно продавать всё, кроме совести, чтобы изъять у населения инфляционные деньги. Вплоть до танков, но их никто не покупает”. Не знаю, какова рыночная цена на совесть, продавцы, однако, находятся даже на тех, кому и продавать-то уже нечего, а вот на танки и бэтээры, ракетные комплексы, миномёты и автоматы спрос большой. Не говоря уже о “горячих точках”, даже в Москве каждой ночью, а то и днём стреляют. Напомню для сравнения: пять лет назад в Москве в течение года боевое оружие было применено 15 раз и по каждому такому факту прокуратурой заводилось отдельное дело.
Напомню также: в тот год, когда в Президентском совете Вы отвечали за борьбу с преступностью, число убитых и погибших в результате несчастных случаев возросло в стране на 45 тысяч человек, а число жертв других тяжких преступлений — на 109 тысяч. В три раза больше, чем в неправедной десятилетней афганской войне. Эти страшные цифры, насколько
мне известно, Вы нигде и никак не комментировали. Как избегаете говорить и о нарушениях прав человека в ряде республик и регионов, о наличии в стране сотен тысяч беженцев. А ведь о возможности трагического развития событий Вы были прекрасно осведомлены заранее. Только о положении в Литве Вам было направлено несколько десятков информационно-аналитических записок. Так почему же молчит Ваша «неозябшая совесть»?
И наконец, о последнем стереотипе, который Вам так и не удалось внедрить. Речь о провалившейся попытке Ваших сторонников разрушить в сознании людей образ Владимира Ильича Ленина, Вы сами вынуждены были признать это поражение. Не прошло и года с тех пор, как Вы публично клялись в “сверххорошем” отношении к Ленину. Теперь же… Но пусть читатель сам узнает об этом из Вашего собственного интервью парижской газете “Трибюн де л’экспансьон” и оценит всю глубину Ваших «принципов».
«Вопрос: На Вашем письменном столе стоит фотография Горбачёва. На стене висит его официальный портрет. Но Ленин? У Вас нет портрета Ленина? Ответ (с улыбкой): Напротив — три гвоздя. Вопрос: На которых ничего не висит. Там был портрет Ленина? Ответ: Вряд ли это был портрет Рузвельта». Вы демонстративно, с оповещением всей Европы, выкинули ленинский портрет и выдали тем самым себе свидетельство о бедности. Надеетесь кого-то вдохновить личным примером? Есть, конечно, немало людей, оглохших от грохота Вашей идеологической молотилки. Однако отрезвление неизбежно наступит. И тогда Вам придётся оглядеться и подытожить — чего же Вы достигли. Только не говорите, что Вы и Ваши соратники “пробудили народ”, “раскрыли ему глаза”. Зрячие люди не убивают друг друга из-за принадлежности к разным национальностям, не разрушают собственными руками в угоду междоусобице безответственных политиканов промышленный потенциал страны, в которой предстоит жить их детям и внукам, не травят свою армию, не унижают седины стариков, не разрушают памятники истории и культуры…
Только не убаюкивайте себя и товарищей по партии, в которой Вы состоите почти всю зрелую жизнь, невидимыми, но вроде бы существующими успехами перестройки. Как раз в те недавние дни, когда на Совете Федерации президент признал положение страны катастрофическим, когда бездействовало домен больше, чем в 1942 году, а в Закавказье боевики грохотали ракетными залпами, Вас чествовали в Англии как почётного доктора наук. Видимо, за успехи в перестройке. Не хватит ли лицедействовать?..
Хорошо понимаю, что этим откровенным объяснением с “архитектором перестройки” у проступающих её руин я не обрадовал своих товарищей. Но хочу горячо призвать коммунистов, у которых болит сердце за наше многострадальное Отечество: не спешите покидать партию, несмотря на все трудности и раздоры. Там, где сгоряча побросали партбилеты, уже проклюнулась ядовитая поросль, от которой задыхается трудовой народ. Вглядитесь повнимательнее в социально-политическую картину Литвы, Грузии, Армении, Восточной Европы. Там в массовом порядке на маёвке красные флаги и появляются транспаранты: “Коммунисты, простите, вы были правы”. Обещанное всеобщее благоденствие вряд ли состоится там в этом веке. Да, общечеловеческие ценности не живут без социальной справедливости и заботы о тех, кто кормит себя своим трудом. А эту заботу мы приняли на себя, когда искренне и честно, а не ради лицедейства и карьеры вставали в ряды коммунистов».
Конечно, Геннадий Андреевич предполагал, что публикация этого письма всполошит обнаглевшие от сознания собственной безнаказанности «демократические» СМИ, но, откровенно говоря, не думал, что они поднимут такую волну истерии. Как и следовало ожидать, письмо сразу же было квалифицировано как «продуманная политическая акция». Этот примитивный приём яковлевской пропаганды применялся при возникновении малейших признаков сопротивления её диктату и служил сигналом к тому, что следует принять соответствующие меры. «Взрыв» гнева не заставил себя ждать. «По жанру эта публикация, — возмущались газеты, — типичный политический пасквиль. Вряд ли Яковлев — один из светлых наших умов — нуждается в чьей-то защите. В защите нуждается многострадальная истина. И в этом прежде всего
заинтересована сама КПСС — всё честное, что ещё осталось в ней. Тем более что в ней осталось и иное — бессовестное, лицемерное, ничтожное». Последнее, по мнению «демократов», и олицетворял в себе Зюганов, проявивший «полное отсутствие плодотворных идей, циничную мораль и политическую амбициозность».
«Но, — успокаивали журналисты своих алчущих возмездия сторонников, — многие из его коллег явно умнее. Не случайно столь сильно забеспокоилась “Правда”, что устами соратников Зюганова уже дважды попеняла ему: мол, хоть мы и единомышленники, зачем же публично раздеваться? Что же рядовые коммунисты скажут? И как на это посмотрит истинный объект нападок РКП — генсек?»
«Истинный объект нападок» предпочёл официально не высказывать своего мнения. Советник президента Виталий Игнатенко заявил, что Горбачёв из-за своей занятости письма не читал, но если бы прочёл, то оценил бы его негативно. Правда, Геннадий Андреевич, столкнувшись с Горбачёвым через день после публикации, 9 мая, у решётки Александровского сада, пришел к выводу, что тот с материалом знаком. Но по потоку извергнутой на него несвязной брани так и не понял, с чем именно не согласен Михаил Сергеевич.
Как вспоминает Зюганов, партийную верхушку тогда охватил настоящий столбняк. Публикацию дважды разбирали на Политбюро ЦК КПСС. Удивляла реакция секретарей ЦК: в приватных беседах все выражали поддержку, а как собирались вместе, начинали вилять. Возникли двусмысленные разговоры: «Зюганов зачем- то пошёл ва-банк…» — похоже, кого-то «осенила» мысль, что он задействован в чьей-то политической игре. Настороженность стала проявляться даже у тех, в ком Геннадий Андреевич совершенно не сомневался. Один из друзей пояснил суть невысказанных укоров: после «Открытого письма» нам теперь житья не дадут. «Нам» — это Центральному Комитету КП РСФСР. Но разве затем создавали Компартию России, чтобы, окопавшись, наблюдать за происходящим со стороны? Несмотря на то, что её руководство в целом всё восприняло правильно и Зюганова поддержало, на некоторое время всё же появилось у него ощущение одиночества, предчувствие которого возникло ещё накануне, когда готовил материал к печати — пришлось работать над ним ни с кем не советуясь, втайне даже от близких людей. Конечно, нечто подобное он предполагал — не зря же в «Письме» были слова о том, что своим откровенным объяснением с «архитектором перестройки» он «не обрадовал своих товарищей». Вот только не ожидал, что придётся получить «пятьдесят выстрелов в спину».
Лишь позднее понял Геннадий Андреевич: то, что выпало тогда ему пережить, называется цена поступка. Впоследствии ему ещё не раз приходилось сталкиваться с подобным — принимая решения, отстаивая свои взгляды, позицию партии, идя наперекор сложившимся представлениям. И не дай бог ошибиться — за ошибки в политике приходится расплачиваться в одиночку.
Когда защищал свою точку зрения на Политбюро ЦК КПСС, настаивал: вся страна так думает. Говорил об этом искренне, потому что видел по отзывам: его письмо оказалось созвучно настроениям самых разных людей. Но вполне понятные эмоции, которые испытывал тогда Зюганов, на короткое время возобладали над объективностью. Конечно же никаких иллюзий он не испытывал и прекрасно понимал, что вся страна уже так не думает. К тому же любое внешнее проявление согласия с позицией российской Компартии, солидарности с её действиями неизменно подавлялось агрессивностью «демократов», пускавших в ход шантаж и угрозы.
Для того чтобы противостоять такому напору, сдержать разрушительную лавину, собственного ресурса партии уже не хватало. В результате подрывной деятельности предателей и перевёртышей она утратила былой авторитет, была измотана и обескровлена. Но всё же у неё оставалось ещё достаточно сил, чтобы, опираясь на колоссальный опыт работы с массами, расширить социальную базу влияния, выступить организатором общенародного движения сопротивления преступной политике горбачёвско-ельцинской клики.
Ещё в начале 1991 года Геннадий Андреевич становится одним из инициаторов объединения разрозненных патриотических сил страны и проведения их общероссийского форума. В конце февраля в Москве прошла конференция «За великую, единую Россию», которая образовала Координационный совет народно-патриотических сил России, состоявший из представителей почти сорока организаций различной политической и идеологической ориентации. В его состав был избран и Зюганов.
Стремление главного идеолога российской Компартии поставить во главу угла её деятельности защиту коренных национальных интересов страны обеспокоило «демократическую» прессу — Геннадию Андреевичу поспешили прилепить ярлык «национал-большевика». Однако все попытки дискредитировать Зюганова возымели обратный эффект: его авторитет как человека, последовательно отстаивающего линию на собирание всех здоровых сил общества, стремительно возрастал и укреплялся. Благодаря его деятельности ЦК КП РСФСР постепенно становился своеобразным центром сплочения патриотической интеллигенции — известных писателей, видных деятелей науки и культуры, директоров крупных предприятий, управленцев, военных. Именно эти люди оказали огромное влияние на становление Зюганова как политического лидера новой формации, сочетавшего в себе духовную независимость со способностью в критические моменты взять на себя ответственность за общее дело.
Одно дело осознать идею, совсем другое — реализовать её. Все понимали, что медлить с созданием широкого общенародного движения за спасение и возрождение страны больше нельзя, однако мало кто представлял, каким образом это можно осуществить. В начале лета 1991 года Зюганов выступил инициатором обращения к народу, которое, по его замыслу, должно было пробудить у дезориентированных, охваченных оцепенением людей волю к действию, объединить их перед угрозой утраты Отечества, всего, что составляло смысл их жизни. В подготовке текста обращения, которое вошло в историю как «Слово к народу», принял деятельное участие главный редактор газеты «День» Александр Проханов. На предложение обратиться к людям напрямую, не уповая на остатки совести и разума у действующих властей, откликнулись писатели Юрий Бондарев и Валентин Распутин, генералы Валентин Варенников и Борис Громов, скульптор Вячеслав Клыков и певица Людмила Зыкина, президент Ассоциации государственных предприятий Александр Тизяков и председатель Крестьянского союза Василий Стародубцев. Вместе с Зюгановым и Прохановым свои подписи под обращением поставили председатель Союза патриотических сил Эдуард Володин и лидер движения «Союз» Юрий Блохин.
Следует подчеркнуть, что «Слово к народу» увидело свет только благодаря мужеству главного редактора «Советской России» Валентина Чикина, опубликовавшего его в своей газете 23 июля. По духу этот документ был созвучен сталинскому обращению «Братья и сестры», прозвучавшему в тяжелейшие дни фашистского нашествия:
«Дорогие россияне! Граждане СССР!
Соотечественники!
Случилось огромное небывалое горе. Родина, страна наша, государство великое, данные нам в сбережение историей, природой, славными предками, гибнут, ломаются, погружаются во тьму и небытие. И эта погибель происходит при нашем молчании, попустительстве и согласии. Неужели окаменели наши сердца и души и нет ни в ком из нас мощи, отваги, любви к Отечеству, что двигала нашими дедами и отцами, положившими жизнь за Родину на полях брани и в мрачных застенках, в великих трудах и борениях, сложившими из молитв, тягот и откровений державу, для коих Родина, государство были высшими святынями жизни?
Что с нами сделалось, братья? Почему лукавые и велеречивые властители, умные и хитрые отступники, жадные и богатые стяжатели, издеваясь над нами, глумясь над нашими верованиями, пользуясь наивностью, захватили власть, растаскивают богатства, отнимают у народа дома, заводы и земли, режут на части страну, ссорят нас и морочат, отлучают от прошлого, отстраняют от будущего — обрекают на жалкое прозябание в рабстве и подчинении у всесильных соседей? Как случилось, что мы на своих оглушающих митингах, в своём раздражении и нетерпении, истосковавшись по переменам, желая для страны процветания, допустили к власти не любящих эту страну, раболепствующих перед заморскими покровителями, там, за морем, ищущих совета и благословения?»
«Слово» было обращено «к представителям всех профессий и сословий, всех идеологий и верований, всех партий и движений», для которых все различия — ничто перед общей бедой и болью, перед нависшей угрозой гражданского раздора и войны.
«Начнем с этой минуты путь ко спасению государства. Создадим народно-патриотическое движение, где каждый, обладая своей волей и влиянием, соединится во имя высшей цели — спасения Отчизны.
Сплотимся же, чтобы остановить цепную реакцию гибельного распада государства, экономики, личности;
чтобы содействовать укреплению Советской власти, превращению её в подлинно народную, а не в кормушку для алчущих нуворишей, готовых распродать всё и вся ради своих ненасытных аппетитов;
чтобы не дать разбушеваться занимающемуся пожару межнациональной розни и гражданской войны.
Не пожалеем сил своих для осуществления таких реформ, которые способны преодолеть невыносимое отчуждение человека от власти, труда, собственности, культуры, создать ему достойные условия для жизни и самовыражения. Окажем энергичную поддержку прогрессивным новациям, нацеленным на то, чтобы продвигать наше общество вперёд, достигнуть современных высот научно-технического прогресса, раскрепостить умы и энергию людей, чтобы каждый мог жить по труду, совести и справедливости. И мы будем выступать против таких проектов, которые тащат страну назад во мрак Средневековья, туда, где культ денег, силы, жестокости, похоти.
Наше движение — для тех, кому чужд разрушительный зуд, кто горит желанием созидать, обустраивать наш общий дом, чтобы жили в нём дружно, уютно и счастливо каждый народ, большой и малый, каждый человек, и стар, и млад.
Не время тешить себя иллюзиями, беспечно надеясь на прозорливость новоявленных мессий, с лёгкостью необыкновенной сулящих нам то одну, то другую панацею от всех бед. Пора отряхнуть оцепенение,
сообща и всенародно искать выход из нынешнего тупика. Среди россиян есть государственные мужи, готовые повести страну в неунизительное суверенное будущее. Есть знатоки экономики, способные восстановить производство. Есть мыслители, творцы духа, прозревающие общенародный идеал…»
Пройдёт немного времени, и «Слово к народу» назовут «манифестом ГКЧП», «прологом августовского путча». Однако есть основания полагать, что у облечённых властью государственных мужей, решившихся на введение в стране чрезвычайного положения, были собственные мотивы действий. Авторы «Слова» предлагали иной путь спасения Отчизны — через всенародное движение, сплочение, единение всех здоровых сил страны. В документе не называются конкретные виновники того положения, которое сложилось в стране, но нетрудно увидеть его прямую связь с всколыхнувшим общественность страны письмом Зюганова «Архитектор у развалин». В письме Яковлеву — жёсткая констатация фактов и анализ причин катастрофы, в «Слове» — поиск выхода из тупика. Это ещё не программа — лишь первый шаг к спасению. Люди, подписавшие «Слово», прекрасно сознавали, сколь далеко страна зашла в своём ослеплении, сколь мучительным и долгим будут прозрение и возрождение. Без скорых побед и сиюминутных результатов. И всё же каждая строка этого документа читается как призыв к немедленному действию, к восстанию. Не к бунту и насилию — к восстанию духа. Историческая ценность «Слова к народу» не только в том, что оно отражает характер противостояния в переломную для России эпоху, противоборства сил добра и зла, созидания и разрушения. Впервые в истории социальной борьбы произошло соединение социалистической идеи с традиционной русской общественной мыслью. В результате этого слияния слово наполнилось особым одухотворённым смыслом, приобрело жизнеутверждающее начало. По сути, прогрессивной общественности страны была предложена новая формула национальной идеи, основанная на принципах единства, народовластия, социальной справедливости.
Намеченный в «Слове» путь борьбы за достижение этих идеалов — это путь, который избрал для себя Зюганов. Сразу же после провала ГКЧП в интервью ИТАР— ТАСС он заявил, что не изменил своих взглядов, изложенных в «Слове к народу». Остался верен он и своим коммунистическим убеждениям, публично осудив решение Ельцина приостановить деятельность Компартии как проявление произвола и беззакония.
Анализируя события, предшествующие появлению на политической сцене ГКЧП, Зюганов с горечью отмечает, что «Слово к народу» не в полной мере оправдало те надежды, которые на него возлагались. Однако он не склонен объяснять это неудачным временем публикации обращения, которое совпало с периодом отпусков, когда мысли людей были заняты другими проблемами: отдыхом, огородами, дачами… Выбора не было, молчать дальше было нельзя. Люди тогда действительно устали, но устали они не от повседневных забот, а от бесконечных политических баталий, от газетной трескотни и навязчивых телевизионных шоу с митингами, заседаниями, резолюциями, протестами, пророчествами истеричных ораторов. Люди изверились. На них давила нависшая над страной атмосфера неопределенности, массового предчувствия скорой развязки и неизбежного погружения в пугающую неизвестность. При этом уже мало кто всерьёз верил в способность Компартии или какой-либо другой силы переломить ход событий. Но, к сожалению, даже в этих условиях большинство честных и решительно настроенных коммунистов так и не смогли преодолеть идейные предубеждения и к планам сотрудничества, союза с иными политическими движениями, готовыми противостоять развалу страны, по- прежнему относились с холодной сдержанностью.
Тем временем политические противники не дремали. Ещё в начале июля 1991 года лидеры демократов Александр Яковлев, Эдуард Шеварднадзе, Александр Руцкой, Иван Силаев, Гавриил Попов, Анатолий Собчак, Станислав Шаталин, Аркадий Вольский, Николай Петраков выступили с заявлением о создании Движения демократических реформ. Вместо адекватного ответа ЦК
КПСС на следующий день распространил информацию, в которой говорилось, что руководство КПСС «не исключает возможность конструктивного сотрудничества членов партии в рамках Движения демократических реформ, если провозглашённые им цели будут подтверждены практикой его действия». Такое «подтверждение» не заставило себя ждать: Шеварднадзе после своего избрания председателем оргкомитета ДДР заявил о выходе из КПСС. Яковлев снимать маску не спешил. Пришлось это сделать Центральной контрольной комиссии при ЦК КПСС, которая 15 августа 1991 года, рассмотрев вопрос о его публичных выступлениях, постановила: «За действия, противоречащие Уставу КПСС и направленные на раскол партии, считать невозможным дальнейшее пребывание члена КПСС А. Н. Яковлева в рядах КПСС». Убийство партии, которое он готовил и в котором принимал непосредственное участие, не дезавуировало это решение. Большинство коммунистов и сейчас расценивают его как первый акт возмездия.
25—26 июля состоялся последний в истории КПСС пленум её Центрального Комитета. Несмотря на чрезвычайный характер обстановки в стране, вышедший накануне ельцинский указ о департизации государственных учреждений и констатацию горького факта, что численность партии резко сокращается, прошёл он довольно спокойно. Причиной того, что члены ЦК на этот раз не стали «ломать копья», явилось решение пленума о проведении в ноябре — декабре 1991 года внеочередного XXIX съезда КПСС. «Выяснение отношений» откладывалось на конец года. Историкам ещё предстоит выяснить, что означало на самом деле решение собрать съезд: то ли Горбачёв действительно желал его проведения, чтобы протащить новую программу КПСС, которую он мечтал преобразовать по образу и подобию западноевропейских социал-демократических партий, то ли уже все было предрешено: августовские события готовились, и следовало усыпить бдительность коммунистов.
Если оценивать развитие ситуации в стране и в КПСС с позиций сегодняшнего дня, когда ход последующих событий хорошо известен, то можно сделать вывод, что здоровые силы партии проявили непростительную инертность. Промедление действительно оказалось смерти подобно. Однако, по мнению Зюганова, всё тогда выглядело не столь однозначно и прямолинейно, как представляется сейчас. Хоть и «со скрипом», противоречиво, но продвигался процесс подготовки Союзного договора; была даже назначена дата его подписания — 20 августа. Кроме того, для всех стало очевидным, что с помощью дискуссий и резолюций идейно-политические противоречия внутри КПСС преодолеть не удастся. В ней, как считает Геннадий Андреевич, сложились и действовали, по сути, уже две непримиримые партии — партия манипуляторов и изменников и партия государственников и патриотов. Их сосуществование в рамках одной политической организации теряло смысл. Зюганов, как и многие его единомышленники, полагал, что в этих условиях проведение съезда имело принципиальное значение: он был нужен для того, чтобы окончательно размежеваться с идеологическими противниками, дискредитирующими коммунистическое движение в стране.
Как оказалось, слишком далеко было загадано.
…Только ленивый не попрекал Зюганова тем, что в дни «путча» он оказался далеко от Москвы. Конечно, при большом желании можно усмотреть за этим фактом «тёмное пятно» в биографии нашего героя. Хотя, анализируя события тех дней, невольно хочется сказать: ну и слава богу, что был он в это время в Кисловодске. Ведь нетрудно предположить: если бы Геннадий Андреевич знал или хотя бы догадывался о том, что готовится нечто из ряда вон выходящее, непременно остался бы в столице. А там ещё неизвестно, как бы судьба распорядилась, ведь сколько порядочных людей стали жертвами изощрённой и циничной провокации! Которая долго и тщательно готовилась.
Впервые Горбачёв заговорил о необходимости принятия чрезвычайных мер ещё в феврале 1991 года. И конечно же не случайно А. Н. Яковлев весной и летом «предупреждал» о неизбежности государственного переворота, последний раз, о чём с гордостью свидетельствуют его поклонники, — 17 августа. Но его кликушество стало уже привычным и всерьёз никем не воспринималось. Как оказалось, мастер закулисных интриг не просто проявил завидную осведомлённость — он заранее нагнетал нужную атмосферу, готовил необходимые декорации, которые не вызвали бы сомнений в достоверности всего происходящего.
В отличие от непосредственных организаторов «путча» ни Зюганов, ни его коллеги ни о чём не подозревали. Не было ничего необычного и в том, что на совещании, прошедшем вскоре после пленума ЦК КПСС, многим руководителям и ответственным работникам ЦК КП РСФСР настоятельно порекомендовали в срочном порядке взять короткие, на две-три недели, отпуска. Мотивировалось это тем, что передышки в работе до конца года больше не предвидится, поскольку предстоит готовить XXIX съезд КПСС, а дело это, как всем было хорошо известно, хлопотное и ответственное. Только потом Геннадий Андреевич сообразил, что таким образом все они фактически отодвигались от предстоящих событий и лишались возможности повлиять на них.
Зюганов хорошо запомнил тот день, который переломил надвое судьбы миллионов людей. Ранним солнечным утром, когда вышел на пробежку, столкнулся на территории санатория со своим давним знакомым, министром автомобильной промышленности Николаем Андреевичем Пугиным. От него и узнал, что по радио сообщили о перевороте. Стали звонить в Москву. Оказалось, что в Верховном Совете РСФСР, как и в других центральных госучреждениях, связь работает. Это показалось странным — настоящие «путчисты» первым делом лишают связи всех, кто им может помешать или воспрепятствовать. Технологию введения чрезвычайного положения Геннадию Андреевичу пришлось досконально изучить в силу своих служебных обязанностей в ту пору, когда работал в ЦК КПСС. С каждым часом число подобных странностей в действиях ГКЧП увеличивалось. В перевороте обвинялись фактически первые лица государства, каждый из которых обладал властными полномочиями куда более внушительными, чем те, которыми располагал тот же Ельцин. Кроме того, почти все они были лично преданы Горбачёву и в основном поддерживали его.
Наконец осенила догадка: провокация!
Позднее на этот счёт Зюганов высказывался вполне определённо: «Был разыгран спектакль, от которого всех тошнит… Когда люди узнают, что многие из тех, кто сегодня у власти, ещё за две недели до августа с карандашом расписывали общий порядок поведения, — они не только удивятся, а содрогнутся. Сами всё затевали, сами спровоцировали, сами руководят сейчас и сами же обвиняют. Страна стала жертвой политических интриг».
В то же время Геннадий Андреевич далёк от того, чтобы заподозрить в нечестности или неискренности людей, которые вошли в ГКЧП. Увы, их беззастенчиво «разыграли втёмную». А они, в свою очередь, своим невнятным поведением, половинчатыми, откровенно безвольными действиями подставили под удар тысячи коммунистов и руководителей, поддержавших их в центре и в регионах.
…Люди, подобные Зюганову — обладающие сильной волей, крепким характером и недюжинной физической силой, — с таким довольно распространенным в наше время явлением, как депрессия, знакомы в основном понаслышке. По их мнению, хандра — удел романтиков-бездельников.
И всё же в первые дни после августовских событий на душе у Геннадия Андреевича было тяжело — и на нём сказалось всеобщее состояние подавленности и растерянности. Особенно гнетущее впечатление производила картина варварских погромов, учинённых в помещениях партийных органов, в том числе и на Старой площади. В кабинетах хозяйничали какие-то тёмные личности — под шумок шёл обычный грабёж архивов. Одержимые манией кладоискательства рылись в документах, пытаясь обнаружить следы «золота партии». Напрасно старались — если и было что-то припрятано, то об этом знали немногие: в последние годы финансами КПСС распоряжались два-три человека из первых лиц партии. Непосредственное отношение к вопросам материального характера имели также председатель Комитета партийного контроля Борис Карлович Пуго, управляющий делами ЦК Николай Ефимович Кручина. Но, как известно, в дни «путча» и сразу же после него последовал ряд загадочных смертей. Следует отметить, что после создания Компартии России, несмотря на настойчивые и вполне обоснованные попытки её руководства добиться для новой республиканской организации права самостоятельного ведения финансовых дел, ЦК КПСС вопреки всякой логике так и не предоставил ЦК КП РСФСР возможность открыть свой счёт в банке.
Не обошли погромщики и кабинет Геннадия Андреевича: пропали почти все архивы, картотека, исчезла большая часть рабочей библиотеки.
Хоть и нелегко было примириться с новой действительностью, надо было жить дальше. Несколько недель ушло на трудоустройство сотрудников аппарата ЦК КП РСФСР. Этим занимались все секретари ЦК — каждый в силу своих возможностей, личных знакомств и связей старался сделать всё, чтобы люди не почувствовали себя брошенными, могли стать на ноги. Параллельно Геннадий Андреевич присматривал занятие и для себя. Вариантов было немало, но большинство предложений сопровождалось условиями, которые преподносились примерно в одной и той же упаковке: «Всё будешь иметь, только…»
Что значило это «только», догадаться нетрудно: надо было сначала заключить сделку с совестью. Однако изменять себе и своим убеждениям он не собирался. В конце концов устроился в Институт европейских гуманитарных программ «РАУ-Корпорация» на должность руководителя группы анализа и прогноза социально-политического развития России. С одной стороны, вплотную заняться научной работой вынудили обстоятельства — это был единственный (и приемлемый) источник средств к существованию. В то же время Зюганову представилась уникальная возможность существенно пополнить свой теоретический багаж, глубже освоить современные методы политических исследований. Тем более что ему пришлось заниматься тематикой, непосредственно связанной с самыми злободневными проблемами современности. Так что как профессиональный политик он не терял времени даром. Кстати, позднее именно за научной работой родилась у него идея подготовки докторской диссертации на тему «Основные тенденции и механизмы социально-политических изменений в современной России», которую Геннадий Андреевич успешно защитил весной 1995 года. Диссертация легла в основу выпущенной им в том же году книги «Россия и современный мир», которую можно отнести к одному из наиболее значимых научно-публицистических трудов Зюганова.
Некоторые из содержащихся в ней выводов помогут нам лучше понять характер действий и поведения нашего героя на историческом изломе начала девяностых и в последующие годы. По мнению Геннадия Андреевича, с конца 1991 года в динамике преобразований страны был совершен переход от её реформирования в рамках формационных изменений к сверхрадикальной ломке сложившегося в социалистическую эпоху уклада жизни и образа мыслей. Главная особенность этого периода определялась не антагонизмом между основными классами и социальными слоями, а нарастающими противоречиями между правящим режимом, опирающимся на узкий слой либо компрадорской, либо националистической «ворократии», и остальным народом, между объединительными тенденциями развития России и субъективными, волюнтаристскими устремлениями захватившей в стране власть узкокорпоративной группы.
Заметим, что Зюганов отнюдь не намерен игнорировать марксистский, классовый подход к анализу внутриполитической ситуации. Просто для него было очевидным, что говорить о «классическом» противоречии между трудом и капиталом преждевременно — оно ещё не назрело. Его отсутствие обусловило и особенность механизма социально-политических изменений в начале 1990-х годов. С того момента как политической группировке крайних, радикальных «западников» удалось при поддержке мировой олигархии взять в России политическую власть, стало ясно, что значительная часть россиян не примет тот путь развития, на который её стремились направить «демократы». Столь же очевидным было и то, что число недовольных станет расти по мере обнищания масс и углубления всеобщего хаоса — неизбежных последствий политического и экономического курса нового российского руководства. На определенном этапе всеобщее недовольство должно было неизбежно достичь критической точки, тех масштабов, при которых удержать страну без применения силы станет невозможно. Избежать этого позволял запрограммированный сценарий, в основе которого лежала методика контролируемого перевода России в новый политический режим с элементами диктатуры.
Такое программирование Зюганов назвал методикой «контролируемых взрывов», или «управляемой катастрофы». Её главной целью являлось последовательное устранение с российской политической арены всех сил, которые в состоянии воспрепятствовать интеграции страны в единую сверхгосударственную систему «нового мирового порядка». В рамках такой методики получают внятное объяснение многие загадки нашей новейшей истории, в том числе «путч» ГКЧП и события октября 1993 года. Более того, Геннадий Андреевич полагал, что предложенный им подход к оценке событий делает возможным достаточно чёткое прогнозирование политической ситуации в ближайшем будущем.
Был ли он прав, выдвигая довольно необычные и для многих неожиданные суждения? На наш взгляд, если Зюганов иногда и оказывался в плену каких-то частных заблуждений, он всё равно находился на верном пути, во всяком случае — недалеко от истины.

https://sovross.ru/2024/04/03/u-posledn ... -shestaya/


Вернуться наверх
 Профиль  
 
Показать сообщения за:  Сортировать по:  
Начать новую тему Ответить на тему  [ 1 сообщение ] 

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Найти:
Перейти:  
cron
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB