Высокие статистические технологии

Ректор Бауманки — РБК: «Мы немножко проспали технологический передел»

Ректор МГТУ им. Баумана Михаил Гордин в интервью РБК рассказал о льготниках, олимпиадниках, зарплатах профессоров, футбольных аббревиатурах, а также о космическом отставании, полете на Марс, ЕГЭ, гиперзвуке и квантовых компьютерах

Содержание
1. О льготниках, олимпиадниках и их отчислении
2. Почему инженера в России не научить за 4 года
3. О возрасте профессоров, зарплатах и западных звездах
4. О нестрашной изоляции и санкциях
5. О современном инженере, бардах и метафизическом эффекте кампуса
6. О молотке и стандарте ИИ
7. Об извинениях за комментарий в соцсетях и эмоциях стадиона
8. Об отставании в науке, криостате растворения и карьерных самосвалах
9. Как нагнать отставание в космосе
10. О шарашках в 21 веке
11. О будущем с квантовыми компьютерами и повзрослевшим ИИ

1. О льготниках, олимпиадниках и их отчислении

— Недавно на заседании Совета по правам человека при президенте режиссер Александр Сокуров обратил внимание, что во многих университетах бюджетных мест почти не останется из-за того, что туда принимают в основном абитуриентов по квотам, в частности по квотам для участников военной операции.
— Во-первых, по закону и по всем правилам квота для участников СВО — 10% от бюджетных мест. Еще 10% — для ребят с ограниченными возможностями здоровья. 20% — это те квоты, которые в законе прописаны, больше просто невозможно. Другой вопрос, что многие вузы пытаются идти навстречу ребятам, которые пришли с СВО или имеют родственников на СВО. Но это никак не связано с наличием или отсутствием бюджетных мест.
У нас в 2025-м, да и в 2024 году почти все 10% выбраны. Они распределяются по направлениям подготовки, и по каждому есть отдельный конкурс для участников или для детей участников СВО. По некоторым направлениям конкурс очень большой, по некоторым — не очень.
По квоте ребят с ограниченными возможностями здоровья, наверное, 5% поступило, а около 5% [мест] упало в общий конкурс.
Ну и, конечно, есть целевой прием — это достаточно большая история. У нас квота целевого приема была порядка 30%, то есть, действительно, порядка 50% — это квоты. Но целевой прием — это такой же конкурс. Просто у тебя возникает обязательство отработать, после того как ты закончил университет. И не только это. Самое сложное — это обязательство заплатить в бюджет, если тебя отчислят.
В целевом приеме в этом году мы показали какие-то фантастические результаты. Выполнили, кажется, 82% квоты — это в принципе очень много. Конкурс по баллам на целевой прием был ненамного ниже, чем на бюджет. На бюджет был, например, 85 средний балл, а на целевой прием — 77 баллов.
— В некоторых вузах олимпиадники забирают все бесплатные места.
— Эта проблема есть, правда, не у нас. У нас действительно увеличилось количество олимпиадников — условно, было 300, стало 500. Все равно это незначительная цифра по сравнению с общим количеством бюджетных мест. Хотя, конечно, есть специальности, где олимпиадники забирают все бюджетные места. Тут надо понимать, как это регулировать. И мы умеем. Когда это всероссийская олимпиада, то, очевидно, человек поступает на бюджетное место, но есть еще целый ряд олимпиад, победителям и призерам которых мы можем давать поступать без вступительных испытаний на определенные направления подготовки, а на определенные можем не давать. Таким образом, мы принимаем достаточно много олимпиадников, но необязательно на те специальности, на которых самый «лом».
В 2025 году у нас случилась такая ситуация с факультетом ядерных и энергетических установок — там был высокий проходной балл, из-за того что было много олимпиадников и целевиков. В общем, проблема такая есть, но мы ее успешно решаем.
— Какие абитуриенты нужны Бауманке?
— У нас нет цели увеличить балл ЕГЭ, потому что наша цель — принять человека, который сможет учиться в Бауманке. Традиционно считается, что в Бауманку легко поступить, но трудно учиться. Сейчас и поступить стало сложнее на бюджет, и учиться все равно так же трудно. Мы не гонимся за абитуриентом, который показал очень высокий академический результат в школе. Нам нужен такой, который готов к трудностям, готов их превозмогать. Это желание нам нужно найти в человеке.
— Какое количество студентов отчисляют после первого курса? Больше ли таких студентов среди олимпиадников, целевиков, принятых по квоте военной операции?
— Абсолютно равномерно. Все отчисляются абсолютно равномерно: и бюджетники, и небюджетники, и олимпиадники. Инвалиды очень активно отчисляются, потом быстро поступают, для них нет ограничений по попыткам. У нас один парень шесть раз поступал на первый курс. В итоге позвонила мама и спрашивает: он уже заканчивает? Нет, отвечаем, на первом курсе учится.
Я не говорил бы сейчас про первые курсы, давайте в целом. У меня сейчас нет под рукой четкой статистики, ее не очень просто посчитать. Но в среднем по бюджетным местам, если смотреть за шесть лет, закончили 50%. Если посчитать не за шесть лет, а за семь или за восемь, то цифра увеличится: человек отчислился, восстановился, сходил в академ, эта цифра вырастает примерно до 80%. 50% — это очень условная цифра, «среднее по больнице», потому что есть определенные специальности, где 30% добегают до результата, а есть такие, где «выживаемость» почти 90%.
Мы очень радуемся тому, что у нас сейчас сильно вырос внебюджетный набор, в основном за счет инженерных специальностей. Для нас это сохранность контингента. Потому что если платник хорошо учится, то переходит на бюджет, как только освобождается место. Нам не жалко потерять выручку от него, зато мы сохраним [бюджетный] контингент.
Статистика по тем, кто поступил на внебюджет, вообще интересная: там 20% доходят до выпуска, потому что мы их либо отчисляем, либо они переходят на бюджет. Эти цифры для специалитета (шесть лет), в бакалавриате (четыре года) «выживаемость» выше.
— Вы решили не менять порядок поступления и не ввели прием по четырем экзаменам ЕГЭ. Почему?
— Решили оставить все, как было в прошлом году, но продолжаем настаивать, что все четыре предмета важны для инженеров. Мы считаем, что русский язык надо сдавать, получать по нему оценку и эта оценка должна участвовать в конкурсе. Меня недавно абитуриенты просили совет дать школьникам. Мой совет — книги читать. Потому что сериалы — это переработанная еда. Жевать не надо, она сразу в мозг поступает. Когда ты книгу читаешь, твоя нейросеть перерабатывает информацию и превращает ее в образы, воображение развивается.
Математика, понятно, профильная, физика и информатика также важны. Физика — это основа реального мира, без знания физики мы витаем в облаках, не знаем базы. Если ты работаешь с реальным миром, ты должен знать физику. А информатика — это тот инструмент, без которого невозможно сейчас жить. Дело даже не в программировании. Это системное мышление и алгоритмичность. И то и другое критично необходимо, чтобы создавать новые системы.
Поэтому четыре предмета важны. Другой вопрос: как их учитывать? Предложение, которое появилось прошлым летом, что за четвертый экзамен будут дополнительные баллы, нас полностью устраивает. Пока оно не утверждено, мы продолжим предоставлять скидки на внебюджет тем, кто сдает четыре экзамена на инженерные специальности. Мы все равно будем стимулировать всех сдавать четыре экзамена.

— Ограничение платного приема коснется вашего вуза?
— У нас с этим нет проблем. Там же ограничение будет по определенным специальностям, а мы на них никогда особого упора не делали. У нас есть, конечно, совсем немножко внебюджета по экономике и менеджменту. Есть еще платные студенты на компьютерной лингвистике.
По неинженерным специальностям у нас платный прием порядка 2–3% от общего числа поступивших, исчезающе малая величина. В IT мы достаточно много принимаем на «платку». Но в этом году на 09.03.01 «Информатика и вычислительная техника», самой популярной специальности, даже конкурса не было — поступили все, кто хотел.

2. Почему инженера в России не научить за 4 года

— Вы начали перестраиваться под новую модель образования?
— На самом деле новая модель высшего образования — это новая старая модель высшего образования. Я не про сроки, а про цели. В чем смысл новой модели? Что высшая школа должна готовить людей под потребности экономики. Экономика должна диктовать, кто ей нужен, а исходя из этого, уже выстраивается образовательная программа. И весь смысл новой модели образования — в том, что мы должны подготовить специалиста в один такт. Вот он пришел, мы его отучили, он вышел и пошел на работу. А не какие-то схемы, там два года, там четыре.
Фактически то, что сейчас у нас в стране называется специалитетом, — это и есть та самая новая модель высшего образования. Когда нас дружно переводили из специалитета на схему «четыре плюс два», потому что так было надо, мы скрепя сердце согласились. На Западе, наверное, кто-то учит инженера за четыре года. Мы не умеем. Ну не умеем. Так, как мы учим, нужно шесть лет.
— Почему?
— Потому что у нас соответствующий опыт, соответствующее количество фундаментальных знаний, практической подготовки и различных дисциплин, которые необходимы. Мы умеем готовить так, у нас получается. Можем, конечно, пытаться сократить, но тогда не факт, что будет получаться. Может, они умеют по-другому, но там другое развитие у человека, он по-другому набирает свой опыт.
Когда нас в первый пилот не включили, мы ввели шестилетний бакалавриат. Как национальный исследовательский университет мы имеем право на собственные стандарты подготовки. Поэтому сразу сформировали собственный образовательный стандарт, собственную программу шестилетнего бакалавриата и принимаем уже третий год ребят на несколько направлений. Понятно, что это было рискованно с нашей стороны, потому что финансирование есть на четыре года, а не на шесть. Но мы решили, что за четыре-то года все вузы перейдут на новую систему образования, и мы как-нибудь разберемся с финансированием.
Поэтому у нас сейчас есть айтишники, которых мы учим не четыре года, а шесть лет, и надеемся, что удастся дать им квалификацию инженера-системотехника. Мы перевели ребят, которые гидравликой занимаются, на шесть лет обучения, потому что невозможно подготовить инженера-гидравлика за четыре года, ну невозможно, хоть тресни. Ему нужно достаточно большое количество фундаментальных знаний и практической подготовки. Нет, можно, конечно, за четыре года его научить математике, теории жидкости и газа и так далее. Но он потом придет на предприятие и будет пять лет въезжать в специальность. Не этого ждет от нас промышленность.
Михаил Гордин
Михаил Гребенщиков / РБК
— У вас есть претензии к качеству абитуриентов и к школьной системе?
— Нет, все нормально. Конечно, хотелось бы, чтобы ребята больше физикой и математикой занимались, и надо над этим работать. Многие жалуются, вот раньше было лучше, сейчас стало хуже. Да просто по-другому стало. Нормальные ребята. Я очень не люблю все эти поколенческие теории — Z, альфа и так далее, когда они применяются к вопросам образования. Все эти теории разработаны для потребления, для маркетинга, это усреднение потребительского поведения — как люди выбирают товар, услугу. Но в образовании, поймите, в каждом поколении есть разные люди. Есть люди, которые похожи на зумеров, есть похожие на X, Y, на бэби-бумеров.
Наша-то задача — привлечь тех, которые нам нужны. Если кто-то очень меркантильный, удавится за копейку и 30 секунд лишних не потратит, да он просто вылетит отсюда, если поступит, и все.
Чаще стали попадаться среди 17-летних те, кто больше начал обращать внимание на вызов, на задачу, на миссию свою, кто думает об этом в первую очередь, а не о материальной стороне. Возможно, из-за того, что материальная составляющая чуть-чуть подросла, и поэтому народ стал думать больше о какой-то великой цели. Это нам подходит.
— В погоне за инженерами власти сейчас делают упор на среднее специальное образование.
— Нет-нет-нет. Государство делает упор на среднее профессиональное образование в погоне за рабочими. Колледжи готовят техников, а не инженеров. Техников в СПО подготовить можно, техники очень нужны, без них сложно. Хорошо, что делается упор на СПО и нет бесконечного желания получить всем высшее образование. Инженерно-технические работники решают свои задачи в рамках работы техника, потому что оборудование надо обслуживать, ремонтировать, эксплуатировать.
Хотя, конечно, тут есть дилемма. Чем дальше, тем более сложным оно становится, характер специальности меняется. Раньше токарь должен был иметь хороший глазомер, и чтобы руки не тряслись. А сейчас он должен программировать на станке с ЧПУ. Он не должен изобретать станок с ЧПУ, не должен делать технологическую карту, он должен на нем работать. Это важная, интересная, высокооплачиваемая работа. Просто необязательно для этого знать высшую математику.
— Вы не конкуренты с техникумами?
— Нет, все нормально. Есть миф, что хорошо, когда после СПО человек поступает на высшее образование. Это на самом деле далеко не факт. Потому что очень малой доле тех, кто закончил СПО, нужно получать высшее образование, у нас, во всяком случае. Возможно, ему нужно какое-то повышение квалификации, бизнес-образование — это без вопросов. Но в Бауманку достаточно тяжело поступить после СПО, потому что у нас первые два-три года — это жесткая фундаментальная подготовка, абстрактная. Первые два-три года очень ценны, потому что это то время, когда мы можем давать фундаментальные дисциплины, развивать аналитические способности, тренировать вот эту самую нейросеть_(показывает на голову)_, чтобы она умела работать с абстрактными, сложными вещами.
Когда ты пошел на СПО, ты прекратил заниматься абстрактными дисциплинами, тебя готовят к рабочей специальности, учат практической деятельности. Ты отвлекаешься от абстракции и занимаешься предметной практикой.
К абстракции очень сложно вернуться. У тебя должны быть особенные мозги, чтобы, научившись что-то делать руками, вернуться обратно к абстрактным размышлениям. Есть такие люди, безусловно, но их единицы. Поэтому завершение СПО точно не является билетом к высшему образованию в Бауманке, да и на физтех тоже вряд ли кто-то поступает.

3. О возрасте профессоров, зарплатах и западных звездах

— У вас есть дефицит преподавателей? Столкнулись с оттоком в 2022 году?
— Не было у нас никакого оттока. У нас приток, увеличивается количество преподавателей. Конечно, нам бы хотелось, чтобы они были моложе, средний возраст все же значительный. Он снижается, но недостаточно быстро. К сожалению, это наследие провала 1990–2000-х годов, когда молодежь не приходила. Но мы с этим работаем.
Основная задача — снизить средний возраст профессоров, пока молодых профессоров у нас маловато. Думаю, что сейчас будет проще. У нас вполне достойная зарплата у преподавателей. Профессора вообще 400–460 тыс. руб. получают. Мы, естественно, выполняем майские указы, наша средняя зарплата преподавателей в 2025 году — 246 тыс. руб. Конечно, это средняя, и кто-то получает больше, а кто-то меньше, но более 40% преподавателей получают выше 200% от средней по Москве.
— Вам удается конкурировать с коммерческими предприятиями?
— Раньше проблема была с IT, потому что основной разрыв зарплаты был там. Сильно переоцененная область знаний и деятельности, очень высокие зарплаты, и, конечно, когда разрыв в разы, трудно привлекать работников в вуз, особенно молодых.
У нас вообще больше половины деятельности — это не преподавание, а участие в НИОКР. Это вполне себе интересная работа, инженерная, научная. Если ты активен, будешь получать значительно больше, чем 200%, просто потому, что будешь зарабатывать, но для этого нужно хотеть, иметь талант и желание.
— С зарубежными вузами вы можете конкурировать за профессоров-звезд?
— Не можем. Мы учим на русском, а они, к сожалению, на нем не разговаривают. У меня нет ответа на этот вопрос, какие нам звезды нужны? Западные? У нас все и так, в принципе, нормально. Ну, наверное, можно приглашать каких-то лекторов на временные лекции. Но я не понимаю, зачем нам звать человека из Америки, из Европы, из Китая читать математику или физику.
Михаил Гордин
Когда мы говорим о науке, о научных руководителях, это возможно. Тут, безусловно, язык вторичен, первично само знание. Но нам нужно научить пользоваться математикой и физикой, не открытия делать, а пользоваться, поэтому нам нужен преподаватель, который не будет витать в облаках и доказывать теорему Ферма. Это прекрасно, но нам нужно, чтобы пользоваться научил.
Инженерная профессия основана на опыте, а весь наш предыдущий опыт, вся документация — на русском. Я все время сравниваю с МАИ, вот им совершенно органично учить частично на английском, потому что в авиации очень много пришло от зарубежных норм, от подходов к сертификации. Очень много английского в аэронавтике, вся система знаний подразумевает знание английского языка и международных стандартов. Когда мы учим колесным машинам, ракетам и боеприпасам, нам английский не очень нужен, нам хватает русского, чтобы проектировать. Безусловно, знать язык очень полезно и важно, но для эффективности обучения профессиональным знаниям нам все же удобнее использовать русский.

4. О нестрашной изоляции и санкциях

— А если говорить не про колесные машины, а про другие направления: как на вас влияют санкции, вы чувствуете изоляцию от научного мира?
— Да нет. Что значит изоляция? Мы не пострадали, потому что мы особо ничего до этого и не делали. Были, конечно, контакты с иностранцами, но у нас такой вуз специфический, у нас много чувствительных тем. Поэтому мы были всегда аккуратны и особо не увлекались.
В целом сложнее стало, но мы продолжаем писать статьи. У нас высокий рейтинг. Мы публикуемся в журналах из списков Scopus и Web of Science. Мы не отказываемся от этих показателей, продолжаем их отслеживать, продолжаем по ним премировать людей, потому что единственный способ оценить качество научного знания — это публикационная активность и цитируемость. Если кто-то на тебя ссылается, значит, ты написал что-то интересное. Иностранные журналы являются лучшим индикатором качества знаний. Мы помогаем сотрудникам переводить статьи на английский, на правильный английский, правильно их структурировать, правильно формировать, чтобы было удобно читать. Это тоже культура определенная — как правильно написать статью, чтобы ее заметили, цитировали.
Да, нам приходится иногда бороться, некоторые журналы отказываются принимать наши статьи, потому что мы в санкционном списке, в OFAC. Некоторые продолжают принимать. Некоторые официально пытаются с нами не общаться, а неофициально диалог сохраняют. Так что их попытки нас изолировать — это больше проблема для них самих, чем для нас.
Наверное, если бы было больше контактов, больше поездок, было бы интереснее, мы могли что-то новое узнать, понимать лучше, насколько близко или далеко мы в своих научных изысканиях. Но, опять же, это очень критично для науки, для инженерной деятельности менее критично.
Потому что в чем смысл фундаментальной науки? Создать знания для всех, для общества, для цивилизации. В чем смысл прикладной науки? Создать знания для конкретной отрасли, для конкретного предприятия. Начинаются патенты, ноу-хау, частные исследования, которые закрыты от всех, потому что это начинает вызывать коммерческий интерес. Когда люди занимаются фундаментальной наукой, для них изоляция губительна. Для прикладной или отраслевой науки — ничего страшного, продолжаем жить.

5. О современном инженере, бардах и метафизическом эффекте кампуса

— Какой эффект вы получили от новых корпусов кампуса вроде того, в котором мы сидим?
— Я думаю, что это имеет больше метафизический эффект, это символ внимания, которое страна уделяет инженерному образованию. Потому что мы все здесь ходим, студенты, выпускники (я сам выпускник) и продолжаем удивляться, что здесь такое появилось. Нам, конечно, очень приятно. Совершенно все равно, в каких условиях ты учишь математику — с большими стеклянными окнами или с маленькими. Дело не в этом. Но это признак внимания, признак того, что большие деньги вкладываются.
Кампус был задуман, чтобы в основном увеличить лабораторные площади. Это очень хорошо. У нас появилось много возможностей, квадратных метров, куда мы можем поставить оборудование и заниматься исследовательскими разработками и производством. Это большой-большой плюс, но он не связан с архитектурой корпусов. Архитектура нас вдохновляет мыслью о том, что мы нужны.
— Кто такой «современный инженер»?
— Я думаю, что в первую очередь это человек, который создает новую технику. Ну а требования к тому, как создавать новую технику, меняются со временем. Жизнь ускоряется, поэтому ключевым конкурентным преимуществом сейчас является время. Только быстро создавая новую технику, ты можешь быть конкурентоспособным и делать это лучше, чем другие. Неважно, военная это техника или гражданская, все равно скорость создания является сейчас основным фактором. Ну и, конечно, он делает это не один, инженерный труд коллективный.
Современный инженерный руководитель должен уметь организовать команду так, чтобы она слаженно и быстро производила продукты, новые сервисы. А уж компетенции, они разные бывают. Но, пожалуй, самое главное — это скорость и системность, то есть соединение разных компетенций и возможности организовать процесс.
— Нужны современному инженеру знания по философии и фестивали бардовской песни?
— Насчет бардовской песни не знаю. Философия точно нужна, как и любая гуманитарная подготовка. Я не очень люблю говорить про soft skills, обычно называю это управленческими и коммуникационными навыками. Потому что, чтобы что-то создать, нужно управлять людьми, нужно собрать команды, для чего нужны те самые управленческие коммуникационные навыки. Они получаются из гуманитарной подготовки, из языка, неважно, русского или английского, из философии, истории.
Управленческим, лидерским, коммуникационным навыкам очень трудно научить в аудитории. Мы считаем, что они должны прививаться во внеучебной деятельности, будь то фестиваль бардовской песни или студенческое конструкторское бюро, организаторская работа, спорт. Это та внеучебная деятельность, которая помогает нашему студенту получить необходимые лидерские и управленческие качества, чтобы организовать процесс и управлять людьми.

6. О молотке и стандарте ИИ

— Искусственный интеллект может заменить инженера среднего звена?
— Молоток может заменить человека, который им работает? Не может. Инструмент дает возможность достичь большего. Использование таких инструментов может дать возможность делать что-то быстрее. Люди все равно понадобятся, кто-то должен этими инструментами работать. Наверное, характер работы инженеров поменяется, потому что появятся более эффективные инструменты. Но я бы не говорил о замене. Все равно люди понадобятся. Они просто станут работать более интенсивно.
Я недавно вспоминал про закон Паркинсона — каждая работа занимает все время, которое на нее отведено. Можно из этого закона вывести обратное следствие: количество людей и времени может остаться тем же самым, просто они сделают больше работы с помощью этих инструментов. Это поможет им конкурировать с другими. Естественно, тот, кто этими инструментами пользоваться не будет, проиграет в конкуренции.
— Как в университете работают с искусственным интеллектом? Есть какие-то стандарты и правила использования?
— Во-первых, большинство людей используют эти инструменты. Сейчас же нет какого-то стандарта, полностью завоевавших рынок приложений. Для определенных целей они полезны, для других — бесполезны.
Есть модели, которые больше используются для генерации текстов, есть библиотеки, с помощью которых ребята программируют, используют их, чтобы создавать собственные системы. Это обычный процесс. Естественно, есть определенные модули в программах, где это изучается. Но пока канонического курса или какого-то канонического подхода нет. Полагаю, что он будет, потому что жизнь движется вперед, систематизация рано или поздно произойдет.
Я сейчас не говорю о тех, кто занимается профессиональным созданием алгоритмов и нейросетей. Они изучают математику — те разделы, которые для этого необходимы, информатику и все остальное.
— Ну а в вашей жизни он уже что-то изменил?
— К сожалению, а не к счастью, я уже большой руководитель, поэтому я редко сам готовлю документы, в основном их редактирую или комментирую. Поэтому пока искусственный интеллект мне не помогает никак. Знаете, я давно заметил, что уже много лет пользуюсь в основном планшетом, а не ноутбуком, потому что мне не приходится в Word самому создавать документы.
Единственное, что заметно изменилось, и это удобно: когда ты пользуешься поисковиком, у тебя вылетает не просто куча ссылок, а анализ из разных источников. Пожалуй, это то единственное, что я реально заметил для себя. Но я прекрасно понимаю, что многие вещи, которые мне приносят, написаны не людьми. Ну и, слава богу, меня совершенно это не напрягает. Я так же успешно их редактирую.

7. Об извинениях за комментарий в соцсетях и эмоциях стадиона

— Осенью прогремел ваш резкий футбольный комментарий в соцсетях. Почему решили извиниться и насколько, на ваш взгляд, общение в соцсетях для сотрудников и студентов может ограничиваться со стороны университета?
— Это было не в канале университета, а в моем личном. Почему решил извиниться? Я же извинился очень аккуратно, перед теми, кто не должен был этого слышать. Мы все на стадионе бываем, но правильно говорят: что сказано на стадионе, должно остаться на стадионе. К сожалению, в тот день я на стадион не пошел. Расстроился. Выбрал не тот формат, и в итоге я достаточно быстро все это дело стер, но, к сожалению, это услужливо донесли до тех, кто не понимает, что происходит на стадионе. Они, естественно, обиделись — и имели полное право, потому что для них это было неожиданно, неприятно. Я поэтому извинился для тех, кому это было неприятно. Тем более там были только аббревиатуры. Каждый расшифровывает в меру своей испорченности.
Я действительно болею за «Спартак», ездил на выезды в молодости. Продолжаю ходить на стадион, почти на каждый домашний матч.
— Недавно бывшему преподавателю МГТУ вынесли приговор за размещенные ролики с украинскими песнями. Как-то вы ему помогали? В деле были показания студентов, которые заметили песни на его страничке в соцсетях. Насколько преподаватели МГТУ ограничены в обсуждении политических тем?
— Это вопрос не ко мне, а к правоохранительным органам. Правоохранительные органы это расследовали, потом был суд, я не могу это комментировать. А как и чем мы могли ему помочь? И зачем, главное? Его изобличили, поймали. Я не вижу связи между университетом и этим случаем.
У нас есть и были случаи уголовных дел за нарушения, связанные с профессиональной деятельностью. Мы пытаемся выжигать их каленым железом. Когда нам удается такое уголовное дело завести, мы помогаем правоохранительным органам провести оперативные мероприятия, изобличить человека и по возможности его посадить за коррупционные нарушения, связанные с процессом обучения. Они очень редки, практически их не бывает, к счастью.
По поводу того, что студенты стали что-то там по-другому делать из-за этого. Да они все время по-другому что-то делают, каждый год, каждый месяц, каждый день. Со студентами у нас тоже бывают случаи, правда обычно с бывшими студентами, потому что у действующих просто времени нет на всякую чушь, а в академе они могут попасть в ситуации, связанные с возможным нарушением закона. Тут мы реагируем, помогаем органам. Вот был случай, не уголовка: пришло к нам письмо из московской организации, отвечающей за эксплуатацию камер видеонаблюдения, о том, что в 5 утра на Таганской площади неизвестный гражданин сломал камеру, а потом был замечен на проходной МГТУ. Попросили выяснить, кто он. Мы выяснили, они попросили выписать ему дисциплинарное взыскание, чтобы он камеры не ломал. Мы его наказали, само собой, выговор ему за порчу имущества объявили.

8. Об отставании в науке, криостате растворения и карьерных самосвалах

— Может Россия сейчас считаться ведущей научной державой?
— Я не считаю, что тут можно как-то определить лидерство. В чем-то мы сильны, в чем-то нет. Нет какого-то универсального рейтинга и термометра, который измеряет среднюю температуру. В чем-то мы, безусловно, отстали. В чем-то вполне себе опережаем. Чего больше, чего меньше — трудно сказать. Какой вес поставить нашему знанию о гиперзвуке? Это большой вес должен быть или малый? Вот оно есть, все знают, что оно есть. В ядерке, в науке у нас есть очевидное лидерство, потому что оно выражается в технике. А какой вес у этих областей знаний в сравнении с геометрией? В геометрии, может, у нас лидерства нет, а может, и есть, я не знаю. В зоологии или в изучении насекомых острова Бали, наверное, мы проиграем. Ну и ладно.
— Не факт, что проигрываем, на Бали у нас большая научная школа. Можете назвать какие-нибудь разработки МГТУ, которые вот сейчас дают результат?
— Вот мы сидим рядом с корпусом «Квантум Парк», там занимаемся микро- и наноэлектроникой, квантовыми вычислениями. И один из продуктов этого корпуса и людей, которые там работают, в центре «Функциональные Микро/Наносистемы», — это криостат растворения, для того чтобы можно было исследовать процессы при сверхнизких температурах. В данном случае квантовые вычисления мы проводим на сверхпроводниковой платформе: чем ниже температура, тем проще выявить квантовые эффекты. По программе «научное приборостроение» мы разработали серийные криостаты растворения для сверхпроводниковых квантов и мощные криостаты на 0,8 К для оптических квантовых вычислений. Они позволяют работать при температуре 12–15 милликельвинов — это почти ноль абсолютный, холоднее, чем в космосе.
Внутрь, соответственно, устанавливаются микросхемы, процессоры для квантовых вычислений. Эти НИОКР завершены, и фактически мы с партнерами два серийных экземпляра криостата уже продали.
Вот, пожалуйста, разработка, которая точно не уступает мировым, потому что только несколько компаний в мире такие штуки умеют делать, лидеры — Bluefors и Oxford Instruments. У нас есть один Bluefors, но они нам новые уже не продают, поэтому мы сделали свои. По параметрам не хуже, даже будет лучше, чем западные аналоги, которые применяют все ведущие компании типа Google и IBM для разработки квантовых сопроцессоров. Это конкретный реальный прибор, железный.
Вторая часть этой успешной разработки — в сентябре в этот криостат мы поставили систему 4-кубитного процессора с нашими квантовыми системами считывания, а в декабре поставили 8-кубитный процессор и дали к нему открытый облачный доступ. Каждый человек может зайти через облачный доступ, запустить алгоритм, начать исследовать математику алгоритмов, квантовых алгоритмов на квантовом процессоре. Все технологии, чипы, криостаты, СВЧ-электроника, системы автоматики и ПО сделаны у нас.
Такие же облачные доступы есть в зарубежных странах. Нас, правда, туда не пускают, а мы всех пускаем, нам не жалко. У нас достаточно много алгоритмов отечественные исследователи запустили, есть и из стран СНГ, и из Индии. Это возможность разрабатывать алгоритмы под будущее. Вполне себе мирового уровня результат.
Конечно, у наших западных коллег кубитов побольше, чем у нас, можно сказать, даже значительно побольше. Но с точки зрения качества кубитов мы точно не уступаем лидирующим корпорациям, даже не университетам. А если сравнить количество вложенных денег, то у нас в десятки раз меньше. Другой пример, по той же самой программе научного приборостроения. Сделали профилометр. Это прибор, который умеет мерить шероховатость поверхности на долю нанометра. Это важно для зеркал телескопов, потому что любая неравномерность на дальних расстояниях приводит к искажениям.
Из гражданского мы разрабатывали вместе с КАМАЗом карьерные самосвалы. Мы в свое время сделали демонстратор технологий. Кстати, на нем были отработаны и беспилотные технологии, и часть полученных знаний была использована при создании «КАМАЗов», которые ездят по трассе Москва — Питер. Остальные примеры приводить сложнее, и не обо всем можно говорить.

9. Как нагнать отставание в космосе

— Как вы оцениваете последние российские космические разработки? МГТУ же остается профильным вузом для космической промышленности.
— Безусловно, мы немножко проспали технологический передел — это факт, об этом все открыто говорят, и сейчас нам нужно его нагнать. Я считаю, что не все потеряно, потому что самое дорогое, самое тяжелое, что необходимо любой стране, — это научные школы, люди, которые имеют опыт, знания, и прошлые наработки. То, что мы замедлились, — это факт, но ускориться у нас есть возможность, потому что остался фундамент. Осталась испытательная база, много наработок и людей, которые знают практически, как и что строится, проектируется. Поэтому при должном внимании и должном финансировании не все пропало. Просто нужно напрячься и этим заниматься.
Не секрет, что многоразовые носители и в Советском Союзе разрабатывали, и я не про «Буран» сейчас говорю. И по возвращающимся ступеням наработки были, просто в какой-то момент сильно увлеклись имущественными отношениями и проспали момент, когда надо было все это делать. Ну ничего страшного, нагоним.
Когда мы говорим о видах техники, особенно о сложных видах техники, одним из важных критериев успешности является наличие стендовой испытательной базы. Это самое важное. Потому что инженерный труд очень эмпирический. Не верьте, если вам скажут, что все посчитали в модели, изготовили, все работает. Всегда что-то не работает, это что-то нужно править после испытаний.
С помощью моделирования, современных компьютерных систем можно сократить количество испытаний, но избежать их невозможно. И если есть испытательная база, тем более тяжелая, эти натурные испытания очень информативны. Если вы смогли на стенде в набегающем потоке посмотреть аэродинамику крыла самолета, то у вас есть данные для анализа и доработки. Испытательная база очень дорогая. Это не только капитал, железо, бетон, это еще и методики, люди, измерительная техника, понимание, как интерпретировать результат. Это очень важно. И поскольку это у нас в стране есть, у нас есть возможность создавать эту технику. Догнать и сделать не хуже.
— А есть что-то, что поможет полететь на Марс, некоторые уже и планы колонизации обсуждают?
— Наверное, что-то нам поможет когда-нибудь колонизировать Марс. Но когда — я не знаю. К Марсу мы можем полететь, скорее всего, исключительно на ядерной энергетической установке. Потому что для того, чтобы полететь подальше от Солнца, откуда-то надо взять энергию для того, чтобы двигаться. На химическом источнике энергии до Марса долетишь, но вряд ли вернешься. Вся энергия уйдет на то, чтобы разогнаться и замедлиться.
Поэтому когда мы говорим о станциях исследования Юпитера, то они один раз разогнались и полетели. Главное, чтобы энергии хватило на связь. Но когда мы говорим о колонизации или полете на Марс и возвращении обратно, нужна прорва энергии, чтобы разогнаться и замедлиться, так что, скорее всего, это все же ядерная энергетика. Плюс в любом электрореактивном двигателе есть понятие «рабочее тело». В качестве рабочего тела в электрореактивном двигателе используется ксенон или криптон. Кстати, эти инертные газы для космоса производятся в нашей стране фактически только нами.
Ядерную установку тоже предстоит разработать. И у нас сейчас учатся ребята, которые наверняка будут ее разрабатывать. Вот как минимум то, что поможет колонизировать Марс. Но главное — вера, конечно.

10. О шарашках в XXI веке

— Сейчас много разговоров про возвращение советской модели в образовании и науке. Для того чтобы догонять или опережать, нужно возвращать шарашки и почтовые ящики?
— Ну, это не мое решение. Вы к другим людям обращайтесь, возвращать или не возвращать. А полезно или неполезно, я не знаю, трудно сказать. Наверное, на этот вопрос ответа нет. Можно ли всех посадить, запереть, чтобы они там активно работали? Наверное, можно. Будет ли это эффективно? Не знаю, не могу ответить на этот вопрос. В принципе, у нас есть коллективы, которые самостоятельно устраивают себе шарашку и круглые сутки здесь сидят, работают. Это их сознательный выбор, и это куда эффективнее любого принуждения. Можно ли сделать насильно? У меня сомнения, будет ли этот метод работать в современном мире. Все же в 1940–1950-е годы другой был мир, по-другому люди мыслили, по-другому был организован процесс познания, по-другому работа организована. Информационная среда и интенсивность информации была другая.
Мы в начале разговора говорили о скорости разработки и скорости обмена информацией. В шарашке, конечно, можно обменяться информацией, но только внутри ее стен. Насколько это повлияет на скорость разработки?
Может ли быть эффективным тот метод в современном мире? Сомневаюсь. Не попробовав, не узнаешь, но я не предлагаю пробовать.
— Ограничение работы мессенджеров, вероятно, тоже влияет на качество обмена информацией?
— Не влияет. Нормально Max работает, все хорошо с Max. Конечно, определенные неудобства есть, но ничего страшного. Недавно на конференции журналисты подошли, спросили, как мы помогаем студентам, которые постоянно испытывают когнитивную перегрузку, ее переживать. А я говорю: мы ее создаем. У нас цель — создать когнитивную перегрузку наших студентов. Потому что через трудности человек не только учится, но и воспитывается. Поэтому когнитивная перегрузка — наша цель. Мы усиленно ее создаем, а не помогаем преодолевать.
Ну и возвращаясь к вопросу о шарашках и способах работы: информационная революция уже случилась, обратно ее не повернешь. Информация правит миром, ею надо управлять, поэтому старые методы, наверное, все же неприменимы.

11. О будущем с квантовыми компьютерами и повзрослевшим ИИ

— Если к технологической части этой информационной революции. Бауманка участвует в разработках российской Starlink?
— Почему вы Starlink выбрали? Есть еще много других систем — OneWeb, например, китайская система. Starlink — это самая рыночно раскрученная товарищем Маском, он классный рекламный агент. Будет система, не волнуйтесь, все будет хорошо.
— Долго ждать?
— Вы все узнаете. Зачем я буду говорить за разработчика, который сам все скажет. К сожалению или к счастью, инженерная профессия такова, что пока не сделаешь, пока не заработает, гордиться нечем. Сколько угодно можно ждать, надеяться. Когда заработает, будем гордиться. Но пока не заработает, давайте помолчим и дадим людям спокойно работать и решать задачу, которая перед ними поставлена. Работа идет и будет выполнена. Мы участвуем, действительно, в чем-то. Надо просто подождать.
— Как искусственный интеллект, квантовый компьютер или другие новые научные разработки изменят мир в ближайшие 25 лет?
— Приятно, что вы говорите про 25 лет, а не про пять. Я думаю, что одно из самых интересных и фундаментальных — это дешевая чистая энергия, термояд (управляемый термоядерный синтез. — РБК). О нем давно говорят. Если термояд случится, особенно не в монструозном, а в относительно компактном виде, это реально может изменить мир. Потому что освоение термоядерного синтеза дает доступ к действительно большому количеству энергии, со временем — относительно дешевой.
Второе — это информация, важнейший ресурс, как выяснилось, без которого тоже жить нельзя. Так что энергия и информация — это две основы, которые реально влияют на нашу жизнь больше всего.
Квантовые компьютеры появятся, скорее всего. Почему о них говорят так много? Потому что это фундаментальный скачок в производительности вычислений. Самые явные последствия — какие-то вещи мы сможем посчитать гораздо точнее и, соответственно, еще больше сократить количество испытаний. Самая известная тема — криптография. Если квантовый компьютер заработает, рано или поздно будут взломаны все существующие коды. Против этого есть постквантовая криптография, которая сейчас развивается. Это область математики, которая создает алгоритмы, устойчивые к взлому квантовым компьютером.
Но проблема другая: кто должен быть готов, тот подготовится, а другие пострадают. В мире огромное количество шифров и зашифрованной информации везде, начиная от телефонов и инсулиновых помп и заканчивая государственными системами. Все это бесконечное количество коммерческого шифрования враз может быть взломано квантовым компьютером. Придется перестраивать всю систему шифрования на новые алгоритмы, и это уже экономическая проблема. Спецслужбы разберутся, они смогут, что нужно, зашифровать. А вот то, что все обычное шифрование развалится, — это будет огромный эффект. Другие применения супервычисления — точный прогноз погоды, аэродинамика.
Туда же относятся системы машинного обучения, потому что они также связаны с быстродействием. Я не очень люблю выражение «искусственный интеллект», оно больше похоже на торговую марку, а по сути это машинное обучение или система поддержки принятия решений. Есть оценки, что ограничением для дальнейшего развития машинного обучения является энергетика. Чтобы увеличивать количество вычислений, нужно очень много энергии. Почему «Росатом» может развивать искусственный интеллект? Потому что у них в руках энергетика. Почему дата-центры должны быть рядом с источниками энергии? Потому что им необходимы гигаватты мощности. Квантовые вычисления — это кратное увеличение производительности при том же энергопотреблении. Соответственно, это повлияет и на всю систему машинного обучения, сделает его более совершенным, более продвинутым.
Что умеет сейчас искусственный интеллект? Он хорошо умеет говорить, складывает слова. Очень хорошо распознает изображения, даже лучше человека. Учится ходить, двигаться. Это примерно соответствует развитию человека в 3–4 года. Но мы же не поручаем трехлетним разрабатывать ядерные реакторы — им еще кое-чему надо научиться.
С возрастом наши [естественные] нейросети тренируются, мы наполняем их опытом, и они начинают что-то генерировать, предлагать оригинальные решения. Кроме того, все же когда мы что-то изобретаем, мы всегда совершаем какую-то ошибку. Научить искусственный интеллект ошибаться — это отдельная сложная история. Кто-то это сделает, но как — мы не знаем.
Я еще люблю приводить один пример про искусственный интеллект: энергоэффективность мозга на порядки или десятки порядков выше, чем компьютеров, включая квантовые суперкомпьютеры. Зачем нам создавать это электронное устройство, когда у нас уже есть свое, живое и очень энергоэффективное? Непонятно. Возможно, для повторяемости. Это сложный философский вопрос. Что будет с ИИ дальше? Безусловно, дополнительная мощность повысит его качество и функциональность, он возьмет на себя еще больше каких-то функций.
Третья область — это, наверное, биология, но тут я ничего сказать не могу.


Московский государственный технический университет им. Н.Э. Баумана основан 13 июля 1830 года. Сейчас в университете обучаются более 33 тыс. человек на всех формах обучения, около 27 тыс. — по программам базового высшего образования. Бюджет вуза в 2024 году составил 24,5 млрд руб. В январе университет вошел в пилотный проект по переходу на новую систему высшего образования.
Среди выпускников Бауманского университета — основатель практической космонавтики Сергей Королёв и инженер Владимир Шухов, конструктор первого ядерного реактора Николай Доллежаль, авиаконструкторы Павел Сухой, Андрей Туполев, Семен Лавочкин.

Чем известен Михаил Гордин

Гордин родился 16 августа 1969 года в Москве. В 1993 году окончил Бауманский университет, в 1996 году — обучение по совместной программе МБА California State University и Института бизнеса и экономики Академии народного хозяйства и государственной службы при президенте.
С 1997 по 2005 год занимал различные должности в компании Conoco Philips — от коммерческого аналитика до старшего представителя на переговорах.
В 2005 году назначен директором департамента проектов переработки попутного газа «ТНК-BP Менеджмент».
В 2008 году приглашен на работу в «Сибур» заместителем руководителя дирекции синтетических каучуков по развитию. С декабря 2011 года — управляющий директор и член правления компании.
В 2015 году назначен заместителем генерального директора Института имени Н.Е. Жуковского.
С декабря 2016 года — генеральный директор Центрального института авиационного моторостроения имени П.И. Баранова.
С октября 2021 года исполнял обязанности, а в июне 2023-го был утвержден ректором МГТУ им. Н.Э. Баумана.
Инструктор альпинизма, PADI Divemaster, совершил более 100 погружений в различных районах мира. Имеет лицензию частного пилота вертолета Robinson.

Авторы: Кирилл Сироткин, Полина Химшиашвили, Маргарита Грошева

https://www.rbc.ru/society/07/02/2026/6 ... 5d8509f27f